1878:
У берегов Англии затонул корабль «Принцесса Алиса», в результате чего погибли более 700 человек.
1993:
В Массандре Борис Ельцин и Леонид Кравчук подписали протокол об урегулировании спора вокруг Черноморского флота.
2001:
Впервые в Вооруженных Силах России (Военно-Морской Флот) состоялся сеанс закрытой видеоконференцсвязи.
1914:
Впервые в истории современных войн подводная лодка потопила военный корабль.
1943:
Подвиг экипажа подводной лодки "Л-20".
Как известно, РБН (ресторан «Белые ночи») в Северодвинске был, есть и будет вторым домом военно-морского офицера подводных сил. Однажды при стоянке на ремонте в заводе г. Северодвинска славно погуляли в том же знаменитом РБНе в одно из воскресений мая.
Понедельник на флоте в те времена был святым днем для политрабочих и мукой для всех остальных флотских ребят. Собрали нас на марксистско-ленинскую подготовку в кают-компании офицерского состава в очередной тяжелый день, и сам начальник политического отдела бригады ремонтирующихся кораблей начал читать какую-то лекцию о партийно-политической работе в Вооруженных Силах СССР (сокращенно – ППР, но мы эту аббревиатуру расшифровывали так: пришли, по*издели, разошлись).
Ничто так не располагало ко сну, особенно после приличного гуляния до утра, как политзанятия в первый день недели. Заснул первым среди нас пятнадцатилетний капитан Володя, за ним пали праведным сном еще несколько человек. Что ему снилось или мерещилось, неизвестно никому, но во сне он с закрытыми глазами поднял правую руку с двумя растопыренными пальцами вверх, щелкнул ими и громко произнес: «Официант!». Народ начал просыпаться и оглядываться, начпо подошел в Володе и застыл в немом вопросе. А Вова, щелкнув пальцами и ткнув ими в грудь начпо, произнес: «Официант! Еще два по 150 и посчитай!».
Вот так начпо и заработал у нас кличку «Официант».
Во времена брежневского «застоя» и горбачевской «перестройки» простым советским людям, в том числе и военным, разрешалось иметь дачный участок. Земли для этих целей выдавались бесплатно, но зато там, где что-то выращивать было невозможно.
Офицеры и мичманы в выходные дни валили деревья, корчевали пни, вырубали кустарники и избавлялись от травы. Осушали болота. Потом они завозили землю, а кто мог, то и навоз, потому что почва в тайге была бедной и непригодной для выращивания овощей.
Существовали определенные нормы на землю – шесть сотых гектара и садовый домик три на четыре метра. Ни в коем случае не разрешалось иметь второй этаж, это считалось архитектурным излишеством и строго властями пресекалось.
Исключение составляли генералы и адмиралы. Для них строили специальные дачные кооперативы, где высшее командование резвилось в своё удовольствие и лечило преждевременно износившуюся нервную систему. Домики там были богаче, имели мансарды, сады и клумбы с розами. Везде непроходимые заборы и охрана из наряжаемых на сутки младших офицеров и мичманов.
Кто служил во Владивостоке, знают это потайное местечко, а кто не служил, тому это и знать не надо.
Какая разница где? По всей нашей необъятной родине и поныне существуют такие оазисы неподалеку от военно-морских баз и армейских гарнизонов.
Там можно встретить стайку генералов или адмиралов в спортивных костюмах или шортах, бредущих к речке с удочками в руке. И друг друга они называют просто: Ванька, Санька, Петруха…
В неслужебной обстановке они расслабляются, а по вечерам, когда за горизонт скатится жаркое солнце, усаживаются в шезлонги, и под хороший коньячок беседуют обо всем, только не о службе. На флоте считается неприличным беседовать о службе – это уже третья стадия опьянения.
Так вот. В один из прекрасных июльских дней, когда во Владивостоке, наконец, после обычных туманов и противной мороси, наступило благодатное солнечное лето, двух мичманов – Немыкина и Храмова отправили на сутки охранять вышеуказанные дачи.
Атомоход, где они служили шифровальщиками, стоял в доковом ремонте, которому конца не предвиделось. Поэтому экипаж лодки отправляли в распоряжение начальника гарнизона для выполнения различных работ и несения всяких вахт. А как же иначе? Иначе и нельзя – от безделья народ развратится окончательно.
- Вас вместе никуда посылать нельзя, это чревато всеми непредсказуемыми последствиями, - глядя на мичманов, задумчиво сказал старпом, - но никуда не деться, всех у нас разобрали, только вы еще и остались.
Саша Храмов и Петя Немыкин преданно смотрели на старпома и ждали его распоряжения.
- Получите у дежурного пистолеты, по обойме патронов, поедете на сутки охранять генеральские дачи.
Старпом погрозил им кулаком.
- И смотрите мне! Шила не нажираться, не дрыхнуть, к генеральским дочкам ближе, чем на двадцать шагов не подходить. Убью!
- Есть, тащщщ…! – бодро ответили мичманы и пошли готовиться к ответственному спецзаданию.
Перво-наперво получили в баталерке сухой паёк на сутки – тушенка, сгущенка, галеты. Взяли денег по двадцать рублей – не хухры-мухры, в цивилизацию едем. А там, в дачном поселке есть магазин, мало ли купить чего придется.
Получили оружие и поехали в кузове дежурного ГАЗ-66.
По приезду расположились в специальной сторожке у въезда в поселок. Сменили старую вахту, каких-то армейских прапорщиков, и приступили к выполнению поставленной задачи. А задача одна – посторонних не пущать. Вход и въезд через шлагбаум по спецпропускам. Ну ещё, прогуляться ночью по посёлку, проверить, везде ли всё в порядке.
В общем несложная и несколько даже скучная служба.
- Саня! А у тебя с собой есть? – спросил Петя Немыкин, когда солнце укатилось за сопку и как-то быстро стемнело.
- Что? – не понял вопроса Храмов.
- Выпить, есть чего нибудь?
Прижимистый мичман Храмов, конечно, прихватил для себя бутылку спирта, но раскрываться сразу сослуживцу, как-то не хотелось. И делиться, с добытым на шкиперском складе «шилом», тоже.
- А, чо? – вопросом на вопрос ответил Саша.
- А ничо! – простодушный Немыкин показал Храмову бутылку водки, - вот купил накануне, а теперь пригодится, выпьем, когда генералитет разойдется по домам почивать.
- Чего ждать, давай сейчас и начнём по чуть-чуть, - сказал другу Саня Храмов, - а потом еще чего найдём.
Они открыли банку тушенки, вывалили её на алюминиевую тарелку, нарезали хлеб. Шустрый Петя сбегал, куда-то в темень и принес пучок зеленого лука. Достали из тумбочки стаканы.
- Ну, за тех, кто в море! – произнёс краткий флотский тост Храмов, и оба чокнулись наполовину налитыми стаканами.
Потом выпили за все хорошее, за дам, которые отсутствуют в их сторожке. И всё. Бутылка выдала последние капли и превратилась в ненужную стеклотару.
- Эх, даже до печени не дошла! Жалко, что больше нет, - вздохнул мичман Немыкин.
- А это, что? – подвыпивший Храмов достал из своего баула бутылку спирта, - Праздник продолжается!
Минуты щедрости наступали у Сани Храмова только после доброй порции спиртного. Когда, наутро, он трезвел, то всегда горько сожалел об этих минутах слабости.
- Ни фига себе, - поразился Немыкин, - а одолеем?
- Одолеть-то одолеем, но надо прогуляться, посмотреть, все ли в порядке на дачах,- предложил бдительный Храмов, - заодно проверить, нет ли тут каких комендантских соглядатаев.
Они надели повязки, нацепили на ремни пистолеты и вышли на улицу.
Где-то, в другом конце дачного поселка, играло фортепиано, неподалеку раздавалось разноголосое кошачье мяуканье. Коты вышли на тропу войны друг с другом. Полосатые, пушистые красотки ждали победителей в кустах сирени. Серебристый девичий смех прозвучал прямо в двух шагах.
- Ой, кто это? – спросила одна девушка у другой. Они во все глаза, как будто никогда не видели военно-морских мичманов, смотрели на патрульных.
- Отойдите на двадцать шагов, - скомандовал генеральским дочкам дисциплинированный Храмов. Он всегда строго выполнял указания командиров.
Девушки со смехом убежали, выкрикнув напоследок, что-то типа «дураки», или «чудаки». Из-за кошачьего воя сослуживцы не разобрали слов.
- Какой ты идиот, Санёк! Каких девчонок упустили! – возмутился Немыкин, - пообщались бы сейчас .
- Да на что нам лишние глотки, - ответил жадюга Храмов, - «шила» всего одна бутылка! Самим мало.
Петя Немыкин плюнул с досады.
- Пошли дальше ужинать, - сказал он.
В два часа ночи, когда уже хорошо посидели, Сане Храмову в нетрезвую башку пришла смешная идея.
- А давай поприкалываемся над дежурным по лодке, - предложил Саня дружку.
- Шутить-шути, да не теряй головы! Есть такой югославский фильм, Санёк!
Мичман Храмов подумал, потом поднял трубку телефона и набрал номер дежурного по атомоходу.
- Дежурный по заказу № 467 капитан-лейтенант Мишин! – ответил телефон.
Мичман Храмов притворно-испуганно заверещал в трубку пьяным голосом..
- Товарищ капитан-лейтенант, докладывает мичман Храмов с дачного поселка. У нас тут ЧП, в одном из домов при патрулировании обнаружили труп генерала. Что делать?
Дежурный Мишин догадался, что его разыгрывают, тем более, судя по заплетающемуся языку, мичман Храмов был пьян, как свинья.
- Закопайте его в огороде, только, чтоб никто не видел, - шуткой на шутку ответил капитан-лейтенант. Он тоже после полуночи приложился к рюмашке и поэтому был благодушен к пьяным выходкам сослуживцев.
- Есть, закопать в огороде! – ответил ему Храмов и положил трубку.
Посмеявшись, друзья-шифровальщики допили остатки спирта и завалились спать.
Зато проснулись все, кто имел какое-то отношение к атомной подводной лодке. До дежурного дошло, что смерть генерала может быть действительным фактом. На отчаянные звонки мичманы-алкоголики уже не отвечали. Может быть, они уже взяли лопаты и закапывают генеральское тело в огороде под кустом калины. Они ведь такие исполнительные, только скажи, тут же и делают!
Дежурный заметался, ломая руки. Что делать, что делать? Через десять минут беспорядочных броуновских движений, Мишин взял себя в руки. Он объявил экстренный сбор офицерскому составу стратегического атомохода.
- Товарищ командир, - доложил он прибывшему командиру, - только, что, будучи на дежурстве, мичманы Храмов и Немыкин, привели себя в нетрезвое состояние и закопали в огороде одной из дач мертвого генерала.
Командир присел от перенесенного шока. Жуткая несуразность доклада не вмещалась в бедной командирской голове. Под фуражкой поседело сразу полголовы. Как это закопали? Убили?
- Кто им разрешил, закапывать генерала в огороде? – тихо и страшно спросил командир у дежурного по лодке.
- Я лично и разрешил, - капитана-лейтенанта Мишина била мелкая дрожь, - но только одного. Если они ещё кого убили, я не виноват!
- Да вы пьяны, товарищ капитан-лейтенант! – унюхав спиртовой запах, закричал командир, - Замполит! Быстро в комендатуру, взять караул, ехать на дачи и заковать этих двух гробовщиков в цепи. Предупредите, что они оба вооружены.
Мирно спящих мичманов Храмова и Немыкина брали уже под утро. Комендантский взвод окружил сторожку, а замполит Синютин, как матрос Железняк, ворвался к шифровальщикам с пистолетом в руке и тонким высоким голосом закричал: « Руки вверх! Сдавайтесь! Вы окружены!».
Оба были взяты, связаны и доставлены куда надо.
За свою шутку оба мичмана отсидели на гарнизонной гауптвахте по пятнадцать суток. Прикололись на свою голову. Долго потом не шутили.
Вчера - 1 сентября - в Нахимовском училище прошла церемония принятия новыми воспитанниками торжественного обещания нахимовца и праздник первого звонка - начала нового учебного года.
30 августа состоялось заседание педагогического совета.
Командование, преподаватели, командиры рот и офицеры-воспитатели встретились после каникул, что уже является радостным событием для тех, кто ценит свой труд, труд коллег и воспитанников.
И наметили задачи на новый учебный год.
Начало учебного года было ознаменовано торжественным построением.
Строй старших нахимовцев.
Знаменная группа со знаменем Нахимовского училища.
Разделить радость праздника пришли родители.
Ритуал начала учебного года, как это принято в Нахимовском училище, включал принятие вновь принятыми воспитанниками торжественного обещания нахимовца.
К принятию обещания готов! – рота вновь принятых семиклассников.
В церемонии принятия воспитанниками торжественного обещания нахимовца приняли участие выпускники НВМУ разных лет, ветераны-подводники.
Ветераны-подводники, нахимовцы-выпускники разных лет Достанко Михаил Дмитриевич, Пахомов Иван Иванович, Андреев Николай Николаевич, начальник училища.
Новое поколение нахимовцев.
Вглядитесь в их лица.
Пятиклассники. Первая курсовка на рукаве.
Впереди путешествие за открытиями, долгая и, надеемся, счастливая жизнь.
Счастливые лица!
Симпатичные лица.
Счастья им!
Докладывает командир младшей роты капитан 2 ранга Борщев Сергей Владимирович.
Успешно учатся в Нахимовском училище девушки, за прошедший год они похорошели, во взглядах стало больше уверенности, смелости.
Желанные и высокочтимые участники Дня знаний - любимые преподаватели.
Прохождение торжественным маршем.
Кадры для истории. Пока - для их личной и истории училища.
А там как знать...
У моряков праздник первого звонка невозможен без рынды.
Фотография на память - 5 класс. Пройдет время и бескозырка станет привычной и называть ее будут беской. Все еще впереди...
Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
Служили на первых атомных подводных лодках ВМФ два друга, два товарища по оружию, капитан-лейтенанты Могила и Гробокопатель. С этими подлинными фамилиями приключались довольно-таки курьезные ситуации.
Случилось однажды так, что во время физического пуска реактора подводной лодки, где они служили, на пульт ГЭУ зашла Государственная комиссия по приему кораблей от промышленности во главе с Главкомом ВМФ. Командир дивизиона движения доложил по форме Главкому и закончил доклад словами: «Физический пуск реактора осуществляют КГДУ-1 капитан-лейтенант Могила и КГДУ-2 капитан-лейтенант Гробокопатель».
Комиссия застыла в немом ступоре после этих слов, а у Главкома отвисла челюсть. Единственное слово, которое он смог вымолвить, оказалось беспрекословной командой: «Рассадить!». И спустя пять секунд добавил: «Немедленно!». После чего удалился вместе со всей свитой.
Лет через двадцать после этого случая в Обнинске мой однокашник по СВВМИУ Аркадий (герой байки об академиках) встретил капитана 1 ранга Могилу. Такого же радостного и неунывающего, как много лет назад. На вопрос, а где же его друг, последовал ответ: «Друг оказался предателем! Женился и взял фамилию жены – Кащеев!».
Как уже отмечалось, офицерский коллектив училища вовсе не ограничивался тремя замечательными людьми, чьи образы я принялся фиксировать на бумаге своими несовершенными средствами.
Естественно, среди не одной сотни так называемых «строевых» офицеров и офицеров-преподавателей несомненно были незаурядные личности. Одним из таких людей, окружённых курсантскими легендами, был начальник цикла, а затем и кафедры иностранных языков – подполковник Гриштинский.
Представьте себе в советской морской форме среднего роста симпатичного белокурого английского аристократа (с непременными коротко стриженными усиками), обладающего безукоризненными манерами и бегло говорящего на основных европейских языках, – это и будет герой нашего отступления от основной темы повествования. При таком начальнике все (или почти все) «англичанки» не только щебетали по-иноземному (что в те времена было редкостью) и умели толково преподавать, но и внешне являлись умопомрачительными красавицами. Поскольку остальной преподавательский люд (из числа «гражданских», не говоря уж об офицерах) был представлен, в основном, особями мужского пола, отмеченный эффект умопомрачения при виде проходящих преподавательниц английского можно было наблюдать в явном виде на любой перемене – по направлению восхищённых мальчишеских взглядов.
Впрочем, я опять уклонился даже от побочной тропы своего повествования.
Но, чтобы уж завершить эту приятную для меня тему, напомню, что экзамен по иностранному языку на аттестат зрелости мы сдавали без употребления русских слов. Потом всё это забылось (за ненадобностью), но те, кто столкнулся с необходимостью «спикать», спустя много лет непонятным образом обнаружили у себя определённые скрытые возможности...
Все эти данные я привожу в качестве материала для размышлений о связи внешнего вида людей и их внутреннего содержания, так что читатель может самостоятельно сопоставить мои наблюдения с собственным жизненным опытом.
Ну а теперь самая пора вернуться к легендам о подполковнике Гриштинском (у меня язык не поворачивается называть его Костей, как это было в рассказе Ивана Сергеевича). В этих легендах говорилось, что начальник кафедры во время войны был в Италии в составе советской миссии по разделу трофейного флота, «охмурил» там принцессу и с большим трудом был возвращён начальством на родную землю. Глядя на живого «аристократа» и его сотрудниц, всему этому трудно было не поверить.
А потом начальник кафедры иностранных языков исчез из училища. Исчез и исчез, мало ли кого переводят по службе, не ставя об этом в известность курсантов...
И вот, спустя десяток лет после недоброй памяти пятидесятого года, я оказался зимой в отпуске в Ленинграде в гостях у своего друга и родственника – Юры Назарова, который в это время учился в Военно-морской академии. Нетрудно сообразить, что такой отпуск обязательно должен был включать посещение бывшими отличниками Ивана Сергеевича. Стыдиться нам перед своим командиром вроде было нечего: к этому времени оба мы стали капитанами 3 ранга и имели стандартно ясные служебные перспективы, не омрачённые особыми «прогарами». Я ничего не стану писать о замечательном вечере, проведённом в гостях у «Бати» (чтобы, например, не «расплескать» воспоминаний неумелыми изобразительными средствами), но один фрагмент наших разговоров попытаюсь пересказать...
Наш легендарный «англичанин» – Гриштинский, на самом деле, был человеком обычного происхождения и однокашником Ивана Сергеевича по училищу имени Фрунзе.
Просто у него оказались незаурядные способности к языкам, по этой причине он и попал в состав упомянутой миссии в Италию. А авиационные погоны, как я думаю, ему «прилепили» в связи с какими-то соображениями его тогдашние всесильные начальники. Насчёт принцессы ничего нового мы не узнали, а вот по поводу «ленинградского» дела 1950 года кое-что прояснилось.
Напомним непосвящённым читателям, что речь идёт об одной из последних конвульсий тогдашнего режима, который нуждался в постоянных «чистках» и расправах над хоть сколько-нибудь выделяющимися из общей массы людьми. На этот раз жертвами оказались, в основном, ленинградские руководители во главе с А.А.Кузнецовым.
Естественно, во всех ленинградских учреждениях, включая военные, следовало отыскать шпионов и предателей, чтобы оправдать наличие широкого заговора американских наёмников. Для этого дела в училище имелся рябой «капитан 3 ранга», лаз в контору которого (лишённый опознавательных надписей) находился напротив библиотеки. Курсанты, конечно, знали назначение лаза и обходили его стороной.
Упомянутую выше задачу училищный особых дел мастер решал примитивно-русским способом: он просто схватил офицера, достаточно долго бывшего за рубежом, да ещё и в «вольной» обстановке. Но всё-таки после 37-го прошло 13 лет, и расправа с «врагом народа» требовала соблюдения некоторых формальностей.
В частности, старшим офицерам, когда-либо знавшим обвиняемого, нужно было написать донос на своего сослуживца. Когда «рябой» явился с таким предложением к Ивану Сергеевичу, тот вышел из себя, и дело чуть не закончилось мордобоем. «Особняк» выскочил из кабинета начальника курса, но вскоре для последнего последовал вызов в кабинет начальника училища.
Я уже сознавался, что весьма редко наблюдал вблизи Адмирала и уж подавно и слыхом не слыхивал о тогдашних «разборках» в его кабинете. Но описываемую сцену 1950-го года представляю себе, как будто я сам был её невидимым участником.
Борис Викторович со своим непроницаемым видом сделал необходимую паузу, охладил пыл противостоящих сторон и раздельно сказал, что и сам дал Гриштинскому положительную характеристику. И «особняк» ушёл ни с чем.
Чёрт возьми, здесь мне придётся опять вспомнить диалектику, но теперь в её «плохом» проявлении. Среди двух десятков старших офицеров училища нашёлся один (!), который написал, что он «давно уже замечал...» и так далее.
Один.
А вы, читатель, уж сами разбирайтесь и с политикой, и с арифметикой.
Наш блестящий «английский аристократ», в конечном счёте, оказался достаточно крепким русским парнем: несмотря на известные методы следствия, виновным себя не признал и получил 10 лет. Как понимает читатель, я не Солженицын, и у меня нет ни малейшего права описывать упомянутые методы и поведение нашего героя, но указанные внешние факты говорят сами за себя.
Подполковник морской авиации со знанием иностранных языков, вместо приятного времяпровождения возле итальянской принцессы, стал заключённым и работником бани Печорлага. В бане было тепло, и до смерти «отца народов» оставалось два года.
Немного погодя после этого события («всего лишь» около года), большую группу заключённых переодели в новые ватники и повезли в неизвестном направлении. Но все направления железных дорог из Печоры вели на юг. Уж если разведчик Абель по виду звёзд в иллюминаторе самолёта и времени полёта сообразил, что его везут в Европу на обмен, то неужели вы думаете, что наши ребята в скотском зарешеченном вагоне за несколько дней не поняли, что их ждут перемены...
В Москве двери вагона открылись, и кто-то сказал: «Товарищи...» Два человека в вагоне, который привёз Гриштинского в Москву, при этом сошли с ума.
Давайте посчитаем, сколько же было лет нашему герою. Наверное, 37, как Пушкину перед кончиной. Молодой человек, с моей нынешней колокольни...
Всем выдали кое-какие деньги, не имеющих жилья определили в общежитие и назначили время приёма для получения документов. Во время этой процедуры никаких извинений за учинённое беззаконие не последовало, просто было сказано, что «произошла ошибка».
Гриштинский сначала хотел послать всю нашу «систему» по известному адресу, но друзья отсоветовали это делать, и подполковник морской авиации ещё долго после описываемых событий возглавлял Центральную военно-морскую библиотеку. Мне в Академгородке очень нравилось просто держать подписанные его именем проспекты указанной библиотеки.
И ещё. Гриштинский очень хотел убить «рябого» (ведь известны были его фамилия, имя, отчество и место жительства), но тот бесследно сгинул из Ленинграда.
Придётся читателю, в очередной раз, простить мне уклонение от основного курса, но иначе я поступить не могу. На фоне огромного числа подобных событий и последующих спекуляций на памяти о них всё изложенное может показаться не шибко искусным литературным упражнением. Но у меня-то перед глазами стоит рассказчик – наш Командир – и его неподдельные переживания.
И вот здесь уже не поймёшь, где история большой страны, а где не менее важная судьба всех нас: и кого схватили в пятидесятом, и тех, кого, в первую очередь, благодаря таким людям, может быть, уже и не схватят никогда...
Ну а мы с вами вернёмся в послевоенное время и продолжим разглядывать его обитателей.
Товарищи преподаватели
В отличие от обычных военнослужащих, курсант значительную часть своей жизни проводит за партой или ученическим столом (в нашем училище – по 7 часов в день, кроме воскресения). Поэтому, уж коль мы взялись за расстановку ключевых фигур курсантской жизни, необходимо «воскресить» в памяти и череду наших наставников в светлом мире знаний. Конечно, это были разные люди по мастерству преподавания и самому содержанию своих наук, возрасту и множеству других характеристик. Но ко всем ним у меня сохранилось непреходящее чувство неоплаченного долга и какой-то уже непоправимой вины, которое так прекрасно описал Распутин в своих «Уроках французского».
К сожалению, казённые правила требовали от нас стандартного обращения даже к «гражданским» учителям (оно вынесено в название главки), и поэтому, к великому стыду, мне уже трудно вспомнить не только их имена и отчества, но даже и фамилии. Так что казарма, среди прочего, «оттяпала» у нас и возможность нормального человеческого русского обращения к Учителям.
По-моему, зря вы придумали такой порядок, товарищи строевые законодатели (особенно для подготовительного училища).
Как уже отмечалось, курс наук самого этого училища представлял собой стандартную программу тогдашней средней школы-десятилетки, дополненную начальной военно-морской подготовкой, усиленными физическими упражнениями, на какое-то время – обучением второму иностранному языку и бальным танцам (в брезентовой робе и «гадах»).
Для передачи всей этой премудрости в нашем училище имелся, на мой взгляд, безукоризненно подобранный коллектив преподавателей, в подавляющем большинстве – мужчин, что крайне редко встречалось (и, насколько я знаю, и сейчас встречается) в средних школах. Этот феномен имел достаточно простое объяснение: в огромной массе демобилизованных военных были отысканы ленинградцы, которых отпустили пораньше с необременительным условием работать в «Подготии».
Все наши учителя, кто постарше и поопытнее, а кто и прямо с университетской скамьи попавшие в военное пекло, стосковались по своему делу и делали его с предельной самоотдачей.
По тогдашним порядкам, военно-морское ведомство слегка «подкармливало» преподавателей натуральными подачками. В частности им, очевидно на льготных условиях, продавали морские шинели, кители и брюки. После откровенно изношенного «зелёного» обмундирования это было очень кстати (напомню современным людям, что приобретение одежды в те времена было огромной проблемой). Некоторые из преподавателей и вовсе были аттестованы как военнослужащие, но «штатская» сущность таких офицеров всё равно отчётливо узнавалась курсантами.
Научно-техническая революция с её гонкой знаний ещё не началась, и за четыре года войны наши наставники ничуть не отстали от современных профессиональных требований. Конечно, я не могу сравнивать своих Учителей с какими-то другими, но отчётливо помню, например, как математик Поликарпов аккуратно «подводил» нас к пониманию дифференциального исчисления (тогдашние учебные программы этого вовсе не предусматривали).
Я уже не говорю об уровне техники преподавания. К примеру, сам я в учебники практически не заглядывал: как правило, записи уроков были полнее официальных текстов (в те времена учебники были унифицированными для всех школ и издавались в единственном высочайше утверждённом варианте).
Военная дисциплина автоматически не избавляла преподавателей от воспитательных функций, и здесь им нужно было держать ухо востро.
Вот как, например, выглядело начало урока в одном из классов наших «шкентелей» («подготов» росточком поменьше).
Рапорт дежурного после команды «смирно»: «Товарищ преподаватель! В классе по списку столько-то человек, присутствует столько-то. Сегодня у нас контрольная. Все должны написать!» К этому рапорту следует добавить соответствующие интонации и вид ржавого ножа, манипулируя которым рыжий шкет увеличивает убедительность своих слов...
Извлекая из памяти эту сценку, я сразу хочу предостеречь читателя от слишком широких и поспешных обобщений: на подавляющем большинстве уроков была нормальная рабочая обстановка, просто в данном случае бесхарактерный педагог слишком далеко ушёл в своём попустительстве шкодливым воспитанникам.
Срывы занятий были крайне редким явлением, поэтому стоит описать один из таких случаев.
Не интересующийся педагогической теорией читатель вряд ли знает, что советская система образования была построена по так называемой «гейдельбергской» схеме: ученикам давалась картина мира сначала в упрощенном виде (начальная школа), а потом – с двумя последовательными расширениями (неполное среднее и среднее образование). При этом каждый предмет изучался, так сказать, в своём историческом развитии – от простого к сложному. Такой принцип обучения, безусловно, хорош для арифметики с алгеброй и других естественных наук. Но вот литературе с этой схемой явно не повезло. Здесь дело, пожалуй, обстоит скорее наоборот: дошедшие до нас из прошлого произведения уже выдержали проверку временем и вовсе не являются какой-то схемой нынешних творений. По моим наблюдениям, не может ученик 8-го класса оценить «Слово о полку Игореве» (да и не все взрослые на это способны). Но единообразная система обучения упрямо (и без толку) тратила время на это безнадёжное дело.
Конкретным исполнителем данной функции у нас был недавний выпускник университета, а потом – пехотный лейтенант Чередников. Как и многие настоящие филологи, он был романтиком и обладал соответствующей прекрасной внешностью, я бы сказал – благородного оленя. На самом деле, наверное, блеск его выразительных глаз как-то был связан с нездоровьем лёгких или ранением.
О литературе он мог говорить только возвышенными словами.
Чередников Геннадий Дмитриевич, преподаватель русского языка и литературы в Ленинградском Нахимовском училище в 1948-1955 годы.
Так вот, на уроке такого преподавателя и по названной выше теме случился не то что шум, а так, некоторое невнимание к предмету изложения. И наш Учитель «взорвался». Минут пять в мёртвой тишине притихшего класса он говорил о том, что такое Книга и что она значила на Войне для людей его поколения.
(Бесправному читателю придётся смириться с тем, что я умышленно буду писать некоторые слова с большой буквы, ведь в домашних сочинениях не бывает профессиональных редакторов).
Случилось всё это в начале урока. Долго на таком накале человек говорить не может.
Чередников вдруг разом опомнился, замолчал и вышел из класса. Оставшуюся большую часть урока все сидели молча...
Этот же преподаватель безуспешно пытался сделать из меня артиста. Ко всяким праздникам у нас проводились литературно-художественные концерты, на которых многие блистали различными талантами. По замыслу Чередникова я должен был с чувством декламировать пушкинские строки – «Вновь я посетил...» По всей видимости, моё согласие на участие в данном эксперименте частично объяснялось тем, что на выпускном вечере в нашей Рахмановской школе я публично пересказывал сцену убийства Печориным Грушницкого из «Героя нашего времени». Но то, что вызывало аплодисменты в сельской школе, совершенно не годилось для нового уровня требований. Текст я запомнил в рекордное время и старался, что есть сил, но при каждой очередной попытке воспроизведения обескураженный Учитель смотрел на меня как папа Карло, если бы из его полена получился не симпатичный Буратино, а что-то совершенно непотребное. Я же искренне не понимал, чего не хватает в моей громкой декламации (испуга перед светом рампы ещё не было). К счастью, до выхода на сцену дело не дошло...
Вспоминая этот эпизод, задним числом я понимаю, как был ещё молод мой Учитель, хоть и прошедший военные огни и воды. Ну не может четырнадцатилетний человек чувствовать Время! А для успокоения души нашего литератора сознаюсь, что много-много лет спустя, в командировке, я без всякого другого повода пришёл на Приютскую улицу к училищной ограде и отчётливо вспомнил и комнатёнку над клубом, и гениальные стихи, и самого Чередникова, ну и немного – себя.
На дворе перед столом с кучкой офицеров по-дурацки маршировал с винтовкой одиночный курсант: шла очередная кампания повышения строевой подготовки всех родов войск, и он, наверное, сдавал государственный экзамен по этому важному делу...
Стоит ли говорить, что при всей нашей многочисленности и однообразной форме одежды для преподавателей каждый из нас представлял отдельную личность. Уж кто-кто, а я это хорошо запомнил по многим случаям выправления вроде бы невинного зазнайства и неоправданной самоуверенности штатного отличника.
Не говоря уж о простых человеческих отношениях.
Во время ноябрьского парада 1947 года я здорово простыл и схватил воспаление лёгких – небезопасную тогда болезнь, так как пенициллин и другие антибиотики ещё были большой редкостью. По этой причине наш начмед полковник Троицкий сразу же после замера сорокаградусной температуры отправил меня в госпиталь Петра Великого, расположенный в устье реки Фонтанки. За месяц с хвостом моего отсутствия в училище никто из ребят обо мне не вспомнил, и это понятно по свойствам беззаботного мальчишеского возраста, да я и не помню, допускались ли в госпиталь посетители. И только однажды я получил передачу от нашей учительницы английского Елены Дмитриевны Букашко – несколько яблок, конфеты и ещё что-то. Уж раз это сочинение представляет собой псевдонаучный отчёт, вспомним, что на дворе был 1947 год, карточки ещё не отменили, а яблоки простым людям можно было наблюдать столь же часто, как сейчас плоды киви.
Такие вот были у меня уроки английского...
Экзотической фигурой в среде преподавателей подготовительного училища был подполковник административной службы, который учил нас такелажному делу (пояснение для штатских: обращению со всякими морскими канатами и прочими, не поворачивается язык сказать, верёвками). Этому человеку было за семьдесят, в прошлом веке он был матросом парусного флота. По всей видимости, его жизнь, независимо от смены общественно-политических формаций, так и прошла среди морских узлов. Почти полностью потерявший зрение и слух дед плоховато ориентировался во внешнем мире и бурчал на окружающую его мелюзгу: «Я знаю, называете меня шхимужгаром...» (шхимужгар – это изношенный смоляной трос, пригодный только для изготовления швабры).
Несмотря на беспомощность старого человека, сильно на его уроках всё-таки не озоровали.
И ещё одно наблюдение. С общественной точки зрения наши преподаватели были смелыми людьми (хотя, очень может быть, что их поведение было частью всей моральной атмосферы училища).
Отчётливо помню, как откровенно отзывался о лысенковской сессии ВАСХНИЛ 1947 года наш преподаватель биологии Аброскин («Орангутанг»). От наших литераторов ничего не услышали мы насчёт травли Зощенко и Ахматовой (а, думаю, такие задания им пытались давать).
Уже в высшем училище я вспоминаю первый выход на кафедру профессора (подполковника административной службы), преподававшего теоретическую механику (грешен, фамилию не вспомнил). Он демонстративно заявил, что должен зачитать нам вводный текст, брезгливо положил перед собой пару листков бумаги и действительно зачитал некоторый набор утверждений о том, что все открытия в его науке принадлежат русским. Больше об этих утверждениях никогда не вспоминалось, и, к слову говоря, никаких конспектов лекций у профессора мы никогда не видели.
Здесь не удержусь похвастаться моим преимуществом в эпопее борьбы с безродными космополитами, частью которой являлось безудержное восхваление достижений русской науки и техники. Читать я научился где-то в четыре года, очень любил (и до сих пор люблю) это занятие, но во время войны в нашей Фоминской начальной школе, где мы с матерью обитали, книжек было чрезвычайно мало. Все их я прочитал вдоль и поперёк. То же самое случилось и с подшивкой журнала «Огонёк» за 1937-1940 годы. Среди прочего, мне запомнилась маленькая заметочка в этом журнале, повествующая о том, как тогдашние японцы все достижения мировой цивилизации приписывают своей нации. Знал бы цензор о будущем развитии событий в нашей стране! А мне была сделана прививка. Как только заговорили о повальном первенстве отечественной науки и техники, заметка, ехидно хихикая, «всплыла» в памяти...
Но это я отвлекаюсь. Всё же совет читателю: будьте осторожны, когда слишком громко и назойливо хвалят какой-нибудь предмет или явление, потом обязательно обнаружится порча.
Наверное, для начала хватит о преподавателях, хотя мы (вместе с читателем), по сути дела, ещё не перешли в высшее училище. Но иначе получится слишком большой отрыв по времени от самих курсантов, а ведь они – главный объект нашего повествования. А к нашим военным учителям мы обязательно вернёмся в следующих рассказах.
Товарищи воспитанники и их повседневная жизнь
Вот сейчас все суетятся – как официально обращаться к согражданам (правда, в армии сохранено привычное слово «товарищ»). Не углубляясь в теорию, сознаюсь, что всех своих сослуживцев считаю именно товарищами и плохо себе представляю как можно задраить верхний рубочный люк и погружаться на глубину вместе с «господами». Но, может быть, это – отрыжка советской эпохи.
Насчёт второго слова в заголовке тоже требуются пояснения. Поступали мы в подготовительное училище курсантами (так именовались ученики всех военных училищ), но через пару месяцев начальство спохватилось, что имеет место некоторая ошибка: во-первых, по малолетству принятая нами военная присяга оказалась юридически недействительной, а, во-вторых, параллельно существовали воспитанники Нахимовских училищ с точно такими же функциями подготовки к поступлению в высшие военно-морские заведения.
Нас быстренько переименовали в воспитанников, подальше от греха (и выстрелов) просверлили казённые части винтовок (легче они от этого и их повседневная жизнь не стали) и прекратили выдачу компенсации за табачное довольствие (американского шоколада в зелёной армейской упаковке). Больше никаких перемен не было, фактические отличия от более привилегированных Нахимовских училищ сохранились. К слову, в дальнейшем, например, мы продолжали своё образование вместе с рижскими «нахимовцами», их выпуск 1949 года просто перевели в наше вновь формируемое на базе «Подготии» Первое Балтийское высшее училище.
Благодаря титанической работе оргкомитетов юбилейных встреч, и, в первую очередь, – стараниями фотолетописца нашего курса Коли Загускина, все мы получили набор снимков, одна половина которых изображает юных «подготов», а вторая, – то, что получилось из них спустя тридцать и более лет. Несмотря на мелкий масштаб фотографий и не полное соответствие состава изображаемых изначальным спискам, эти наборы представляют собой весьма поучительное зрелище.
Дай мне волю, и о многих моих друзьях-товарищах я взялся бы написать уж если не повести, то новеллы (в ремесленном, конечно, исполнении). Но в этом случае читатель не дождётся не только картин новосибирской академической жизни, но даже не доберётся и до Владивостока. Поэтому нам придётся перейти к более экономным средствам изложения, а всяческие отступления от них мы будем рассматривать как признаки старческой бесхарактерности автора.
По своему географическому и социальному происхождению отобранные с таким трудом будущие моряки в большинстве оказались детьми городских жителей обеих наших столиц. В этом факте явным образом сказалось крепостное состояние и забитость тогдашней деревни, а также неравноправное положение провинции (ну это, впрочем, всегда было и будет).
Сразу же сформировались землячества «ленинградцев» (пожалуй, большей численности) и «москвичей», которые вели между собой бесконечные споры о преимуществах своих городов. Я был «подмосквич» и не участвовал в этих словесных баталиях.
Все ленинградские ребята перенесли кусочек блокады и эвакуацию, у многих из них похрамывало здоровье. Зато теперь они служили под боком у родителей и имели право на увольнение с ночёвкой дома.
У большинства воспитанников не было живых отцов, тут я ничего комментировать не буду. А среди тех, у кого родители мужского пола уцелели в прошедшей мясорубке, выделялись дети военных. Я бы сказал, что держали они себя построже, что свидетельствует в пользу кастового принципа формирования офицерского сословия. В остальном социальные группы тогдашнего городского населения были представлены среди воспитанников достаточно демократично: у кого хватило возможностей и желания попасть в моряки, тот и попал (о некоторых несправедливостях эпохи я уже упоминал).
К числу положительных сторон казармы, как искусственного суррогата человеческой среды обитания (семьи), следует отнести то, что она необыкновенно быстро сплачивает своих обитателей. Буквально через считанные месяцы все мы были «свои среди своих», и, что самое удивительное, такое мироощущение сохраняется до настоящего времени, хотя прошедшие годы уже вместили в себя ещё шесть семилетних отрезков обучения в училище, и речь идёт о практически ничего не знающих друг о друге людях.
Поскольку я ещё не решил каким образом можно представить читателям даже небольшое число моих друзей, на некоторое время оставим псевдоакадемический тон статического научного описания и «живьём» покажем течение училищной жизни.
В шесть утра раздавался свист дудки дневального, и с помощью поднятых на четверть часа раньше младших командиров (отделённых и помкомвзводов) производился подъём. За короткое время следовало одеться и справить естественные надобности, чтобы быть готовым к утренней физзарядке (упражнениям для всего училища во дворе). Зарядку могли заменить пробежкой по близлежащим улицам города, а зимой – прогулкой по тем же улицам. Соответственно, в первых двух случаях на нас оставляли минимум обмундирования, ну а зимой в Ленинграде без шинелей не обойтись: бодрящую функцию выполняли омерзительные сырые ветры и дожди.
Потом следовало умывание (холодной водой, горячая ещё не была изобретена), уборка помещений, заправка коек и тому подобные рутинные операции.
Далее наступала счастливая минута построения на завтрак...
Еда во все времена составляла одну из главных проблем советского общества. Как выяснилось впоследствии, по своему органическому внутреннему устройству это общество не способно ни производить съестную продукцию в достаточных количествах, ни по-человечески доставлять её отдельным своим членам. Увы, даже прославленный Военно-Морской Флот не составлял в этом смысле исключения. Питались мы по обычным нормам снабжения взрослых военнослужащих, и училищем командовали порядочные люди (то есть никакого растаскивания продуктов, вроде того, которое в нынешнее время привело к гибели матросов от дистрофии на Русском острове, не наблюдалось).
Но, простите за грубые слова, нам постоянно хотелось жрать. Всё выставляемое в столовой на завтрак, обед, ужин и так называемый «вечерний чай», сметалось до единой крошки (о воскресных трапезах я расскажу отдельно). Такое положение ни у кого не вызывало ни малейшего удивления или желания поэкспериментировать относительно объёмов пищи, которые мы смогли бы поглотить.
Поэтому следует сделать вывод, что железная тоталитарная система, помноженная на традиционную исполнительность военных людей (порядки не обсуждаются), напрочь исключала даже самую «мягкую» постановку подобных вопросов.
Итак, утром мы получали пайку хлеба с брикетиком масла и чай с порцией сахара. Наивный гражданский человек полагает, что все эти ингредиенты будут съедены в виде бутерброда с чаем вприхлёбку. Ничего он не понимает в «подготской» жизни. Вожделенная задача состояла в «скручивании афёры», то есть приготовлении из масла и сахарного песка подобия крема, который многократно увеличивает наслаждение от приёма завтрака (несмотря на алюминиевую стружку от примитивных столовых приборов, которая при этом попадает в состав смеси).
Нещадная борьба начальства с данным явлением только подливала, простите за каламбур, масла в огонь. «Аферисты» вывелись только поближе к выпуску, да ещё я не заметил, чтобы капитаны 1 ранга и адмиралы, собравшиеся на юбилейное сборище (оно включало обязательную еду в курсантской столовой), тоже «крутили» чего-нибудь в кружках.
Чтобы зараз покончить с камбузной темой, опишем содержимое остальных сеансов приёма пищи. Обед и ужин были представлены «первым» – щами из квашеной капусты или перловым супом, «вторым» – кашей, макаронами, картофельным пюре или «бигусом» (так назывался концентрат щей), к которым добавлялась котлета, если куски мяса не входили в состав основного варева, а «третье» неизменно представляли флотский компот или кисель. Свежие овощи и фрукты находились вне пределов воображения и физической досягаемости. О том, что эти самые фрукты круглогодично являются нормальной составляющей рационов питания, я узнал только чуть ли не через полвека при посещении цивилизованной Европы.
Упомянутый «вечерний чай» представлял собой действительно стакан сладкого чая с парой ломтиков хлеба.
На праздники интенданты и поварихи умудрялись изготовить на обед ещё и маленькие пирожные, но такие дни на календаре были редки, и о данной экзотике можно не упоминать.
Испорченный кулинарным образованием, любящей и заботливой женой или ресторанами читатель может подумать, что в предыдущем тексте содержатся скрытые жалобы на качество пищи.
Положа руку на сердце, уверяю его, что это не так: подавляющее число тогдашних простых людей посчитали бы за счастье иметь такое меню у себя на столе.
Дело было в количестве.
В воскресенье, когда отсутствовали «ленинградцы» и легкомысленные увольняющиеся, на столах всё равно ничего не оставалось, разве только жидкие остатки супа. Чего уж там говорить о деликатесных компонентах завтрака. Один из наших рекордсменов – Эдик Цыбин, например, запросто в одиночку справлялся с бачком «второго», рассчитанным на шесть (!) человек. Но поскольку научно организованных экспериментов над нашей прожорливостью не производилось, других точных оценок её привести не могу.
Во время воскресных праздников желудка нужно было не терять бдительности. Если остатки пищи выносились в карманах выходных суконных брюк (они именовались «шкарами»), то крысы в баталерке быстро выводили эти «шкары» из строя, выгрызая огромные дыры. Я уже плохо помню, чем заканчивались такие случаи для неудачников: обмундирование на нас тоже «горело», а страховочная его замена порядками не предусматривалась.
За недостатком медицинского образования и упорядоченных статистических сведений, я не способен оценить последствия описанного порядка продовольственного снабжения для здоровья всей нашей братии и боеспособности Военно-Морского Флота в целом. Но об одном феномене могу поведать. Я навсегда лишился способности самостоятельно контролировать пределы объёмов съедаемого: что ни поставят на стол, то и должно быть поглощено. Если дома ещё жена выполняет необходимую ограничительную функцию, то в гостях у её кулинарно одарённых подружек она легкомысленно забывает о моём существовании, и потом я несколько дней болею «послелукулловой» болезнью. Правда сейчас, когда у меня выпали почти все зубы, последствия данного заболевания, наверное, перейдут в область чисто моральных переживаний...
Ну вот, вместо описания морских приключений получается книга о нездоровой и неполезной пище.
Раз уж мы спустились на нижние этажи бытия, поговорим о мытье в бане. Этот вид услуг населению претерпевал в послевоенном Ленинграде настоящий кризис.
Мылись мы только раз в десять дней (никакого душа в училище не было), и походы в баню происходили преимущественно по ночам. Причём не исключением были долгие ожидания на улице, пока санитарное заведение не очистится от «гражданских». Шайки в скользких банях тоже были не на каждого посетителя.
Я хорошо запомнил сцену, когда орава наших голых ребят ворвалась в банное помещение и ринулась к злополучным шайкам, не обращая никакого внимания на нагую женщину с ребёнком, которая замешкалась и не уложилась в отведённое для нормальных посетителей время.
Зато каким блаженством было облачение в свежие кальсоны и тельняшки!
Из-за отмеченного недостатка мытьевых мощностей, походы в баню проводились спонтанно и воспринимались нами как весёлое приключение.
У меня так и не хватило терпения узнать из литературных источников, на скольких же воспитанников был рассчитан приют принца Ольденбургского (до революции 1917 года существовала целая сеть таких приютов). Что же касается нас, то первые шесть лет в училище мы спали в кубриках с двухъярусными койками и соответствующим спёртым воздухом от дыхания и прочих выделений множества скученных людей. Однако койки могли служить некоторым подобием параллельных брусьев для физических упражнений. Хотя я постоянно пробовал отжиматься на этих приспособлениях, дальше тройки по физподготовке подняться мне не удалось, может быть, за исключением ходьбы на лыжах.
Что это я всё о бытовых мелочах. Вернёмся к занятиям, ведь это – более возвышенная тема.
До обеда проводилось четыре урока, а оставшиеся три или два (в субботу) – после небольшого послеобеденного отдыха. После ужина проводился развод для очередного состава дежурной службы: для нас – дежурных и дневальных по ротам или общеучилищного караула. Поскольку наш выпуск был всего лишь вторым в высшем училище, упражнения с винтовками в караулах были довольно-таки частыми.
При этом никто скидок на пропуск лекций не делал, и к нагрузкам, связанным с заступлением в караул, добавлялось переписывание конспектов.
После 19 часов все свободные от дежурной службы отправлялись на принудительную «самоподготовку».
Содержание занятий каждого курсанта в это время никто не проверял (можно было, например, уйти в библиотеку), в классах требовалось лишь поддержание относительной тишины.
В оснащении училища учебными пособиями особого богатства иллюстративных материалов и приборов не наблюдалось, про эту часть становления высшего училища я уже рассказывал. Пожалуй, оборудование данными предметами соответствовало нормам тогдашней обычной городской школы. Например, у нас были отдельные физический и химический кабинеты, хотя индивидуальных лабораторных упражнений, которые, собственно, и дают счастье приобщения к естественным наукам, я не припомню. Всё-таки нищета страны сказывалась и в нашем заведении. Но, благодаря высокому профессионализму преподавателей, по крайней мере – для меня, большинство занятий было необременительным и даже радостным делом. Как и везде, довольно большая часть учеников на уроках в разных формах предавалась безделью.
Расплатой были муки во время контрольных работ и многочисленных экзаменов. А от результатов зависело, например, такое важное в изолированной жизни дело, как увольнения и отпуск.
Об искусстве изготовления и использования шпаргалок, выявления содержания и тайной маркировки экзаменационных билетов должен написать другой автор, я примитивно осваивал школьные программы, резонно полагая, что это – более экономный способ бытия. Жизнь лентяев была полна романтики и драматизма. Как вам, например, нравится курсант, который на вопрос о номере вытащенного на экзамене билета трагически отвечает: «Не мой!»
Поскольку, на самом деле, люди примерно равны по запасу своих интеллектуальных возможностей, я уверен, что на изготовление и использование шпаргалок тратилась энергия, куда большая, чем необходимо для скучного конспектирования уроков и чтения немногочисленных учебников.
Но вот неделя подходит к своему естественному субботнему концу.
Самоподготовка под сенью бюста генералиссимуса.
В весёлой (и бестолковой) суете совершается аврал – большая уборка всех помещений и закутков «чудильника», и начинается подготовка к увольнению в город. Стоп! Этому важному делу мы посвятим отдельное повествование.
Как известно, недели складываются в месяцы, а месяцы, в свою очередь, – в учебные четверти и семестры. А что положено учащимся, которые успешно «проглотили» очередную порцию знаний? Правильно, – отпуск. Но, следуя принципам научной классификации, отпуск – это большое увольнение, и мы обе разновидности приятных событий будем описывать совместно.
Что там у нас ещё осталось? Летняя практика и парады. Но, если мы уж такую пустяковину, как дефилирование в морской форме по улицам городов и посёлков, вынесли в отдельную главку, то будет совершенно несправедливо менее подробно вспоминать эти главные составляющие морского образования и воспитания.
Послушайте, а ведь получился план ближайшего повествования.
Правда, в нём не хватает моих друзей, но это – дело поправимое.
Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ и оказать посильную помощь в увековечивании памяти ВМПУ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. Третий курс, «Веселые ребята». Сентябрь. Стою дежурным по роте, набираю телефон дежурного по 1-му факультету и от имени заместителя начальника училища по МТО приказываю дежурным по ротам всего факультета набрать трехлитровые банки воды и отнести в лазарет на анализ в связи с распространением холеры в районе Черной речки (Севастополь оттуда питался питьевой водой). Это же распоряжение прозвонил и остальным факультетам.
Дежурный народ очень исполнительный и инициативный. Через полчаса дневальные с банками воды (трое пришли с пожарными ведрами – ничего подходящего в роте не оказалось) со всех факультетов (около 50 человек), строем, под руководством дежурного по первому факультету, пошли в лазарет.
Еще через минут пятнадцать в районе лазарета наблюдался всемирный потоп и очень громкие выражения на каком-то (хотя очень известном) языке начальника медицинской службы училища.
То же училище. Уже пятый курс, «Отцы и дети». Сентябрь. От нечего делать (диплом был написан еще на 4-м курсе) звоню на все три факультета и от имени то го же заместителя начальника училища по МТО приказываю собрать все огнетушители в ротных помещениях и принести в рубку дежурного по училищу для перезарядки.
Как всегда, среди всех дежурных по ротам училища оказывается самый инициативный и исполнительный. Уже через пятнадцать минут этот инициативный и исполнительный бежал по тому самому трапу в 283 ступеньки с огнетушителем. С ним же он и влетел в рубку дежурного по училищу с докладом: «Товарищ капитан 1 ранга! Дежурный по 132-й роте старшина 2 статьи Голландский прибыл для перезарядки огнетушителя!». Старый капраз, доцент кафедры вспомогательных механизмов, прибалдел: то, что огнетушители перезаряжают по истечении срока зарядки, он знал, но не в рубке же дежурного, и в конце концов никаких распоряжений и телефонограмм ему по этому поводу не поступало. На всякий случай он уточнил по команде и, выяснив, что это вроде бы прикол со стороны курсантов, «обласкал» дежурного по 132-й роте и «нежно» выставил его.
Обиженный товарищ Голландский с огнетушителем поплелся вниз, в ротное помещение. Навстречу ему по трапу поднимались пятьдесят человек с такими же огнетушителями на плечах. Конечно же, задали ему вопрос: «О, ты уже перезарядил так быстро? Куда идти-то?». На что старшина 2 статьи Голландский бодро ответил: «В кабинет заместителя начальника училища по МТО!» (Не ему же одному получать звездюлей, и, видно, знал он шутливо-жестокую поговорку на флоте: «Нет лучше радости для моряка, чем неприятности у товарища!»).
Ну а дальше, ребята, в кабинете замначучилища по МТО все произошло по картине Репина «Не ждали», но до полотна Верещагина «Апофеоз войны» дело не дошло.
Занятно также было позвонить от имени того же заместителя НУ по МТО или от имени начальника строевого отдела и приказать дежурному по роте первого или второго курса замерить длину пожарного шланга. Ретивые ребята замеряли его с помощью офицерской линейки и тут же докладывали: «Товарищ капитан 2 ранга! В такой-то роте пожарный шланг замерен, длина 5 метров 80 сантиметров!». Каково же было их огорчение, когда весь пожарный шланг предлагалось им засунуть в то место человеческого организма, которое расположено сзади ниже пояса.
В те ледовые экспедиции Зоя отправляется на дизель-электроходе «Обь». Это судно ледового типа - родная сестра «Лены». Зоя Ивановна помнит, как «Обь» подошла к «Мирному», врубилась в припай. Сразу же начались тяжелые полусуточные вахты по разгрузке. Путь транспортировки до «Мирного» составлял около сорока километров. В это время налетел шторм. Прямо на глазах за кормой начал крошиться лед, и вот уже чистая вода окружила «Обь» со всех сторон. Запущены дизеля. Корабль медленно движется, разыскивая на обломках льдин оставленное имущество. Благодаря мужеству экипажа на борт были подняты самолеты, трактор и другие грузы. И все же один АН-2 ушел под воду. Его утащили на дно железные тракторные сани.
На корме судна предусмотрена площадка для вертолета. И в тот раз Зое удалось полетать над поселком зимовщиков, с высоты обозревать плавающие айсберги и видеть, как даже вдали от воды весь лед был усеян группами черно-белых пингвинов.
В последней своей, четвертой, экспедиции Зоя Северова прошла «кругосветку». «Обь» совершила научное плавание вокруг Антарктиды. Подошла к затерявшемуся в море Беллинсгаузена небольшому острову Петра Первого, открытому в 1821 году. Более ста лет этот остров никем не посещался. Дизель-электроход обошел вокруг острова. Обследование экспедицией на «Оби» района, прилегающего к острову, представляло тогда большой научный интерес.
В этих широтах корабль встретился с китобойной флотилией «Слава». Пассажиры «Оби» были удивлены и возмущены увиденным варварством: по бортам китобоя висели киты, выполняющие роль кранцев.
Если сложить все дни и месяцы, что провела Зоя Ивановна на шестом континенте, то получится отрезок времени длиною в год. На протяжении четырех лет у нее не было зимы. Зимы для нее проходили в Антарктиде, а там в это время лето.
Ей предлагали идти и в пятую экспедицию, но телеграмма с приглашением застала ее в роддоме. Сегодня Зоя Ивановна живет обычной размеренной жизнью пенсионера. Много читает, перечитывает книги об Антарктиде. Телевизор почти всегда переключает на канал «Культура».
На мой осторожный вопрос о здоровье, последовал обескураживающий ответ:
- В поликлинике не была двадцать лет.
И, смеясь, добавила: «Когда получаю приглашение на флюорографию, у меня почему-то начинает болеть живот и еще коленки. Поэтому я и не хожу...»
У Зои Ивановны множество фото. Наиболее интересные она передала в Музей Северного мореплавания. Передала туда же и замечательную картину «Созвездие Южного Креста», подаренную ей чешским астрономом Антони Маркосом. А из наград, которых у нее много, она ценит медаль Ушакова. Эту медаль почитают на флоте.
... Мурманчанин Евграф Яковлев привык День Военно-морского флота праздновать в Архангельске. Там его сослуживцы по Беломорской флотилии Северного флота. Там и родина: школа юнг располагалась прямо в здании, где до войны он успел окончить пять классов. Потом отец ушел на фронт, мама работала в госпитале, туда же устроила подрабатывать мальчишку - а в сорок третьем он уже изучал такелаж, сигнализацию и военно-морское дело вместе с еще сотней ребят. Правда, толком поучиться едва успел: на флоте не хватало людей, и мальчиков вскоре распределили по кораблям. Яковлев попал на танкер «Михаил Фрунзе», переоборудованный из лесовоза.
- Флотилия тогда очень нуждалась в людях, - вспоминает Яковлев. - Многие уходили на передовую, на Ленинградский фронт. Считалось, и недаром, что моряки - лучшие бойцы. Они не сдаются, не теряются и обладают удивительным чувством товарищества. Морское братство этому учит. Поэтому их на передовой встречали с надеждой. Но их должности на судах приходилось замещать юнгами.
На боевую юнга-подросток пошел спокойно. Служба есть служба. Хотя сейчас с улыбкой признается: первое время на судне он более всею радовался сытному пайку. После голодавшего Архангельска, где норму хлеба за два года урезали с 400 граммов до 75, корабельный камбуз вызывал у мальчишки восторг.
- В Архангельске мы уже ели не только кожу и березовую кору - даже шубы варили. Снимали ворс, нарезали кожицу на полосы и варили, - вспоминает он. - А тут - хлеб с маслом на завтрак. Прямо ресторан!
Однако первый же рейс оказался для Евграфа испытанием. У причала в Иоканьге на «Фрунзе» налетели «юнкерсы». При обстреле загорелись чехлы, прикрывавшие орудия - пару сорокапяток на корме. А рядом стояли бочки с горючим. Сбрасывая за борт запылавший брезент, юнга обгорел не на шутку. Едва на берег не списали после этого.
- Голоду я боялся хуже смерти - и как подумал, что с корабля спишут, - расплакался, - признается Яковлев. - В общем, пожалел меня командир, оставил. Лечился я, правда, долго, несколько месяцев.
Второе ранение настигло юношу на «Воронеже» - госпитальном судне. Несколько осколков прошили тело. Медики вынули - да не все. Один проносил в себе Яковлев аж 50 лет.
- Хирург, когда меня прооперировал в 1994-м году, сказал: ты, мол, в рубашке родился - у самого сердца осколок носил! - вспоминает Евграф Евлогиевич.
Вместе с ним на судне служили еще 14 юнг, не успевших толком доучиться.
- Учились работая, - рассказывает мой собеседник. - Старослужащие к нам относились как к равным. Оберегали, конечно, но и спуску не давали.
В сорок четвертом Яковлеву полагалось возвратиться на занятия в школу юнг. Но не тут-то было. Хорошего сигнальщика вовсе не хотели отпускать с флота. К начальнику школы отправились сразу два Миронова: капитаны «Фрунзе» и «Воронежа» были однофамильцами. Пришли с просьбой снова отпустить Яковлева в море. Начальник сдался - и юнга вновь отправился по маршруту северных конвоев.
- В двух трюмах возили мы мазут, в третьем - солярку, в четвертом - обмундирование, а на палубе - солдатики, - вспоминает мой собеседник. - Да еще мы им свои каюты отдавали, пока вахту стояли. Так и шли. Налеты постоянные, тревоги. Страшно было, когда рядом гибло судно: люди терпят бедствие - а спасать их мы не имеем права. Цель обнаружена противником - значит, нельзя замедлять ход, иначе под огонь попадет и погибнет весь конвой.
В архиве у Евграфа Евлогиевича масса фотографий, документов и публикаций об истории флота тех лет. Каждый ботик и тральщик Беломорской флотилии - вот они, с подробным описанием. Переписка с участниками конвоев со всего мира, встречи, рассказы, воспоминания. В морском походе памяти полярных конвоев подружился он даже с «противником» - бывшим немецким генералом Хайо Херрманом. Летчик, награжденный двумя Железными крестами с дубовыми листьями, бомбил и Лондон, и Заполярье, и Сталинград, где погиб отец Яковлева... Этой дружбе удивлялись друзья архангельского юнги. Косились неодобрительно.
- Он не по своему желанию бомбил. Он на службе был, приказ исполнял, он солдат. И хороший солдат, - убежден мой собеседник. - Ранен был не раз, горел в машине, всякий раз добирался до своих, командовал ночной истребительной авиацией - он был асом!
В голосе сквозит уважение к противнику. Да тот и сам давно разочаровался в былой войне...
Яковлев после войны с морем не расстался. Выучился на штурмана, стал капитаном тральщика, на судоверфи поработал. 56 лет в море. Старший сын тоже моряк. Семейство шумное - четверо детей, семеро внуков!
Он показывает семейные фото, говорит о товарищах... А потом берет гармошку. Играет с душой, страстно. А как поет! В старых песнях, лукавых и грустных, - любовь, матросы, причалы и соленые волны северных морей...
И на Тихом океане...
Около 600 соловецких юнг, по результатам поиска клуба «Макаровец» ТОВВМУ им. С.О.Макарова, было направлено на Тихоокеанский флот, многие из них приняли участие в боевых действиях в войне с Японией. О некоторых было рассказано ранее. Однако, кроме них в Великой Отечественной войне и войне с Японией приняли участие выпускники и учащиеся нескольких школ юнг, а также иных форм обучения. По словам А.С.Новик, "О юнгах ТОФ в период Великой Отечественной войны еще много не изученного. Необходимо возродить поиск в школе № 28, где было РУ-2 вспомогательного флота ТОФ, провести поиск о Школе юнг при гидрографическом отделе Тихоокеанского флота, школе юнг при плавбазе инженерного отдела ТОФ, в учебном отряде Русского острова... И, конечно, большое количество юнг-воспитанников, которые правдами и неправдами попадали во флотские экипажи, морские части."
Мемориальный ансамбль памяти моряков торгового флота, погибших в годы Великой Отечественной войны (скульпторы: О.В. Иконников, Ф.И. Зверев, архитекторы: Б.И. Тхор, Ю.П. Вдовин). Вечный огонь зажжен 9 мая 1975 года в честь 30-летия Победы в Великой Отечественной войне - первый во Владивостоке.
На фоне бухты Золотого Рога с судами на рейде и портальными кранами, на площадке из бетонных плит выдвинут постамент в виде носового барбета с орудием. Облицован гранитом цвета морской волны не случайно, словно поднялся из моря и уйдет туда. На корабельной орудийной башне застыли три фигуры моряков, отлитые из металла. Из металла, очевидно, потому, что не раз советские люди в годы войны доказывали, что они крепче металла: корабли не выдерживали, а люди выстояли и победили. Эти мужественные люди словно поднялись из морской волны, чтобы сказать людям: «Смотрите и помните!».
О вечной славе говорит гранит.
Огонь в сердцах потомков будь священным.
Когда опасность Родине грозит,
Торговый флот становится военным.
Эти слова высечены на первой плите справа, и далее 24 бронзовые плиты с силуэтами погибших кораблей и списком членов экипажей, против многих короткая запись: «погиб...».
Кроме юнг ВМФ, существенный вклад в Победу внесли юнги гражданского флота, участники справедливо называемых "огненных рейсов". Подготовка юнг велась и на судах рыбопромыслового и торгового флотов. На пароходах были введены штатные единицы штурманских и механических учеников, ученики машинистов и матросов.
Введение «института юнг» в определенной степени облегчало и положение многих семей, особенно имевших кормильцев, сражавшихся с врагом на фронте или уже сложивших головы в боях за Отечество: их дети поступали по полное государственное обеспечение, заключавшееся в предоставлении питания, обмундирования, небольшой оплаты труда, надзора и воспитания. К тому же, юноши приобретали специальность, которая могла прокормить их и в дальнейшем. Подробнее см. Школа юнг — Мореходная рыбопромысловая школа. ГАВРИЛОВ С.В. - Вопросы истории рыбной промышленности Камчатки. Выпуск 5, 2002 г.
Общим для всех был подростковый возраст и статус ученика... И чувство долга по отношению к ближним и дальним, к Родине. О тех и других будем рассказывать в алфавитном порядке.
Заключение партработников о недостаточном внимании к подготовке молодых моряков подтверждается вот таким документом. «Акт. 16 октября 1945 г. Пароход “Ительмен”… Числится 16 юнг, из них двое отсутствовали… Проверили 14 юнг, из них семь палубных и семь машинных… Теоретические занятия с палубными юнгами не проводятся, было только два занятия со старпомом. Боцман не занимался совершенно. С машинными юнгами раньше занятия проводились часто, теперь реже, так как во время занятий двое слушают, двое — нет, а остальные совсем сбегают с занятий. Обмундирования не получали, работают в своем. Юнги совершенно раздеты. Грязные, мыла нет, иногда боцман даст кусочек мыла, и все. Постельного белья нет совершенно, также нет одеял. На койках совершенно нет простыней и наволочек на подушках. Помещение для юнг хорошее — отдельные каюты. В свободное время играют в шахматы, домино. Есть библиотека. Раньше было воровство (например, у Антропова пропали новые ботинки, у Подкорытина — резиновые сапоги и трусы и пр.), но подозревают П… студента второго курса Моррыбтехникума, бывшего на пароходе “Ительмен” на практике…». Аналогичные акты осенью 1945 г. были составлены и на других судах. А вот еще одно свидетельство, ярко обрисовывающее условия, в которых находились юные моряки в первые годы подготовки юнг. «Мише Антропову четырнадцать лет. Он рано лишился матери. Еще совсем недавно его называли “маленьким спекулянтом”. Миша непристойно вел себя на улице и заслужил звание несносного баловника. Не то теперь. Как только Миша попал на один из пароходов Камчатского рыбного треста, его жизнь изменилась. Юнга стал настойчиво овладевать знаниями, решил стать опытным машинистом. Старшие товарищи отзываются о нем как о дисциплинированном, любознательном молодом моряке. Юнга отлично знает все процессы работы, все делает быстро и ловко. Он может самостоятельно нести вахту. Из 170 юнг, находящихся на судах рыбного треста, много таких, как Миша Антропов. Часть из них, которые постарше, уже работают матросами и хорошо справляются с делом...
3 декабря 1946 г. началась подготовка к экзаменам. Отныне до 15 декабря два часа самоподготовки включались в расписание и считались обязательными занятиями. 27 декабря завершилось осеннее полугодие первого учебного года. Его итоги подводил приказ по школе № 79. «Весь коллектив школы прилагал большие усилия к тому, чтобы закончить учебу и сдать экзамены с хорошими и отличными показателями…». За достигнутые успехи Юнги Токарчук, Антропов, Слабодчуков, Бирюков, Мухин, Ивандеев и Немчинов премировались «индивидуальными посылками». Кроме того, Токарчук и Антропов, как имевшие только отличные оценки, получили денежные премии по 100 руб. А вот юнга Давыденко, не успевавший аж по восьми предметам, подлежал отчислению.
Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
С Днем рождения, дорогой Николай Александрович! Поздравляем Вас, Ваших близких и друзей-товарищей! Ваш день рождения - их и наш общий праздник!
Немало и не зря Николай Александрович уделяет времени увековечиванию в публикациях дел и имён своих однокашников, рижских, а также тбилисских и ленинградских нахимовцев, выпускников Черноморского Высшего Военно-морского училища имени П.С.Нахимова, а также сослуживцев.
Чтобы Вы смогли убедиться сами, в приложение приведем ссылки на некоторые из уже опубликованных им сообщений, а также на публикации о нем.
Дорогой Питон Питоныч, с Вами приятно сообща работать, спасибо Вам за свершенное Вами, заранее благодарны за то, что, не сомневаемся, Вы еще сделаете на пользу и радость друзей-товарищей, ближних и дальних!
Максимов Валентин Владимирович (МВВ), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Карасев Сергей Владимирович (КСВ).
К Вам обращается трудовой коллектив и профсоюзная организация войсковой части 13180 как к Верховному главнокомандующему и гаранту конституционных прав каждого гражданина России. Мы убедительно просим Вас разобраться с ситуацией, которая произошла 29.07.2010 г. на территории нашей части, а точнее, почему и как произошел пожар, в результате которого была уничтожена часть имущества, и кто в этом виноват. Ваше решение о наказании командования части не может быть объективным потому, что Вы выслушали доклад только одной стороны, а точнее, министра обороны РФ А.Сердюкова, который, в свою очередь, получил информацию от своего заместителя — начальника тыла ВС РФ, который сделал необъективный доклад, не учитывающий ни обстоятельств, ни условий возникновения пожара, ни роли командования и личного состава части в его ликвидации. И на основе этого доклада Вы приняли, на наш взгляд, поспешное и не совсем правильное решение.
Чтобы Вам было более понятно, изложим свою точку зрения более конкретно.
Во-первых, в Вашем решении прозвучало, что руководство части не владело ситуацией и не руководило тушением пожара, — это не так. В течение 10 дней, предшествующих пожару, личный состав и гражданский персонал под руководством командования части тушил подручными средствами возникающие возгорания и пожары в лесу, прилегающем к территории части. Командир части подполковник Биронт В.И. (кстати, в должности командира всего с 7.05.2010 г.) ежедневно докладывал о пожароопасной обстановке в районах, прилегающих к территории части, обращался к руководителям местной администрации и местным структурам МЧС за помощью, однако действенной помощи от них не получал. За все это время администрацией города в лице заместителя главы городской администрации В.М. Шкурова была оказана так называемая помощь в виде выделения четырех ранцевых огнетушителей насосного типа, а от МЧС три раза приезжал пожарный автомобиль…
Во-вторых, в результате проводимой Министерством обороны структурной реорганизации ВС РФ в нашей части была полностью сокращена военная команда противопожарной защиты и спасательных работ, а это три пожарных автомобиля с подготовленными экипажами (и это на территории в 115 га леса, кому только такое могло прийти в голову в Министерстве обороны!), которые неоднократно участвовали в тушении пожаров на территории города и района, спасая жизни и имущество граждан и организаций. Также значительные сокращения были произведены среди военнослужащих и гражданского персонала. Так, из 23 офицеров осталось только 4, из 100 человек личного состава — 37, гражданский персонал был сокращен наполовину, в том числе полностью была сокращена команда ВОХР, и если учесть некомплект личного состава и гражданского персонала (не всякий пойдет работать на зарплату 5000 — 6000 рублей, притом, что нужно иметь высшее образование), то можно увидеть, что сил и средств для тушения серьезных пожаров недостаточно.
В-третьих, в Вашем выступлении было указано на нарушения в хранении имущества, но эти нарушения нельзя ставить в вину командованию и личному составу части, это скорее серьезные противоречия в законодательстве РФ. По одному закону — все хранилища и площадки хранения должны иметь противопожарные разрывы, т.е. лес вокруг них должен быть вырублен, а по другому закону — вырубать деревья категорически запрещено без специальных разрешений местных властей. В 2008 году предшественник командира части полковник Долхонов Б.З. не получил такого разрешения (ну просто не дали), на свой страх и риск начал рубить просеку в районе площадки спецтехники и был оштрафован на 500 000 рублей (и это при зарплате командира части 23 000 рублей), и кроме того, его заставили произвести посадку деревьев на месте вырубленных. Господин президент, обратите, пожалуйста, Ваше внимание на такие противоречия и дайте задание Вашим законодательным органам на их скорейшее устранение, а не то горели, горим и будем гореть.
В-четвертых, ежедневные обращения к вышестоящему командованию, руководству городских, районных организаций и руководителям МЧС со стороны командования части действенной реакции не получали, и тушение пожаров, возникающих на сопредельных с частью территориях, производилось только силами и средствами части, что позволяло держать ситуацию под контролем до тех пор, пока 29.07.2010 г. примерно в 15.00 не поднялся ураганный ветер (в порывах до 20 м/сек), который и принес на территорию части верховой пожар (а верховой пожар при скорости ветра, как у курьерского поезда, тушить невозможно никакими силами и средствами). В результате этого пожара были уничтожены часть хранящегося имущества в части, половина домов в садоводческом товариществе «Старт» и в двух деревнях Негмож и Городец, однако садоводы и жители деревень считаются потерпевшими, а руководство и личный состав части — преступниками: нельзя к одному событию относиться по двойным стандартам, господин президент.
Обращаясь к Вам, мы хотим, чтобы было проведено объективное расследование независимой организацией, а не нашим вышестоящим командованием, которое с первых часов своей работы начало «охоту на ведьм», дабы обелить свое бездействие. И уже по итогам этого расследования, учитывающего все объективные и субъективные факторы происшедшего, Вами принималось бы решение о наказании виновных.
Являясь участниками и очевидцами этих событий, мы считаем, что командование и личный состав части незаслуженно наказаны Вами. Как пример можно привести, что командир роты майор Ермолов А.П. лично вывел из огня несколько единиц дорогостоящей спецтехники, рискуя собственной жизнью, командир части подполковник Биронт В.И. руководил тушением пожара и тем самым сохранил жизни своих подчиненных и большую часть имущества, а их одним росчерком Вашего пера увольняют, даже не выслушав, не проведя никакого расследования.
Надеемся на Вашу принципиальность и, как результат, справедливое решение.
С уважением,
трудовой коллектив
войсковой части 13180
10.08.2010 г.
Письмо поступило в адрес партии «Яблоко» и «Новой газеты». Публикуется с незначительными сокращениями
Пожары - не от засухи, а от бездействия чиновников. Помните, Евгений Евстигнеев устами профессора Преображенского в фильме «Собачье сердце» говорит о разрухе. Разруха – она в головах, применительно к данному случаю, в головах чиновников разных уровней, включая наших первых шоуменов – Президента и Премьера. Конечно, это письмо нужно, оно показатель неравнодушия людей, специалистов к происходящему. Страна готовится к 1 сентября, когда в школах будут проходить уроки мужества. Мы будем рассказывать нашим детям о примерах мужества, любви и преданности Родине.
Примером такого мужественного поступка может служить очередное выступление Дмитрия Медведева, в котором он признает скоропалительность своих решений, основанных на докладах недобросовестных топ-менеджеров военного ведомства и т.д. и т.п.
Премьер, в поте лица трудящийся на Востоке страны, объявил о хорошей практике обновления Правительства, особенно перед выборами. Обновите министра обороны немедленно, а вместе с ним уберите больных на голову женщин, руководящих военным образованием. "В ... армии, доведенной до нового облика"... Вот так, не понимая толком, что говорит, начальник управления военного образования Тамара Фральцова сказала правду о военной реформе - довели-таки, армию до нового облика! Так, школьная учительница русского языка до сих пор и не осознает говоримое ею. Сначала у неё «на плаце» ходили, теперь и армию «довели». Скоро юморной сборник можно будет выпускать.
Посчитав необходимым перепечатать открытое письмо, выскажем предположение, что, возможно, не только нам потребуется "тэг" - "эффективные" менеджеры армии и флота. Раньше их называли проходимцами, прохиндеями, мошенниками, карьеристами, временщиками, иной раз - "христопродавцами", "врагами народа" и предателями Родины. А еще раньше -"Тарелкиными, идущими впереди прогресса". Что ж, хотя суть не меняется, надо идти в ногу со временем, развитием общественного сознания и языка.
Кстати, показательна судьба одного из "ярчайших" представителей сего племени, решение присяжных по делу Квачкова, на наш взгляд, - далеко не последняя глава в истории его, Чубайса, и его морально-ментальных "соплеменников".
Первым об инциденте сообщило агентство Life News... После этого Минобороны России опровергло сообщение о том, что в Коломенском районе Московской области пожаром уничтожена авиабаза Военно-морского флота. "Никакой авиационной базы ВМФ в Коломенском районе Московской области нет. Тем более информация об уничтожении огнем более 200 самолетов и вертолетов на сумму 20 млрд рублей является выдумкой и не соответствует действительности", - заявил представитель министерства.
Чем же занимается Центральная авиационно-техническая база ВВС и ПВО ВМФ России в Щурове (Коломна), где нет ни авиации, ни морских просторов – спросите вы. Скажу, что самыми главными задачами, которые стоят перед служащими войсковой части, являются приёмка, хранение и обработка авиационного, гидрографического и штурманского имущества, поступающего от промышленных предприятий, авиационно-технических частей, военно-учебных заведений и ремонтных предприятий Военно-морского флота. На протяжении 60 лет на обеспечении ЦАТБ стоят Северный флот, Тихоокеанский флот, Балтийский флот, Черноморский флот, Каспийская флотилия, Санкт-Петербургская военно-морская база, части Военно-воздушных сил ВМФ РФ. Сегодня на ЦАТБ хранится более 65 тысяч тонн и находится в стадии обработки около 2 тысяч тонн вагонов авиационно-технического имущества. Вот такой тяжёлый груз несут на своих плечах многочисленные офицеры (4 чел.), прапорщики, сержанты, матросы войсковой части (37 чел.) 13180.
Виктор Биронт. Части фюзеляжей самолетов частично обгорели.
Здесь можно ознакомиться с выдержками из эксклюзивного интервью Life News, данного подполковником В.И.Биронтом, как он вместе с подчиненными спасал воинскую часть от огня. - Мы для города как будто не существуем: ни МЧС, ни милиции... никого с нами не было, - рассказывает подполковник. - Вот дачи по 1,5 миллиона долларов – спасали. Там и заслоны, и милиция. Первая помощь пришла спустя несколько часов - сколько я ни звонил, сколько ни просил. Только через пару часов прилетел пожарный вертолет. Пройти туда не можем - все горит, все полыхает... Людей быстро пересчитал. Потом пришла машина из Москвы, а к ночи прибыл замминистра обороны. Идти внутрь было невозможно. В противогазах матросы просто задыхались - они абсорбируют сажу. Я дал команду их снять...
Масштабному пожару, уничтожившему имущество на миллиарды рублей, предшествовали 10 дней борьбы с огнем. И за все эти 10 дней большое начальство, несмотря на все просьбы, не приняло никакого четкого решения о том, как спасти авиабазу. Фактически ее спасение зависело лишь от 40 матросов и их командира. 115 гектаров - почти по три га на человека.
- Я в должности три месяца, мне дали эту часть в мае в новом составе, после сокращения, - говорит Биронт. - Сократили 19 офицеров, 36 прапорщиков. Осталось всего 40 матросов, одиннадцать сержантов и четыре офицера - и это все люди на такую огромную часть. Плюс гражданский персонал, который тоже относился с большим пониманием. Я не мог отправлять на борьбу с огнем женщин-заведующих, потому что средний возраст моих работниц 58 - 60 лет. Зарплаты низкие, по 5 - 7 тысяч, идут работать только пенсионерки, которые здесь много отработали. Они тоже помогали всем, чем могли. Мужчины тоже выходили в лес с топорами, с лопатами - пытались останавливать пламя.
... - Мои люди спасали новые машины. Сгоревшее имущество там было с истекшими сроками и требующее ремонта. А потом все закончилось, все закрыли, а нам сказали, что по большому счету все мудаки. Мол, здесь горит, а они лезут в пекло и спасают технику. Я не защищаю себя, я сказал как есть. По идее я должен был за три месяца вырвать все, что выросло за 60 лет в этом лесу. Потому что 60 лет там никто ничего не делал...
Мы бы этим словом ЧУДАК, сами знаете на какую букву начинающееся, в первую голову назвали А.Сердюкова, который за три года наворотил дел выше крыши, можно почитать статью Сергея Турченко и Юрия Рубцова «С чисткой армии Сердюков переплюнул самого Сталина» от 8 мая 2009 года.
Скоро, наверно, надо его должность переименовать в «Директора обороны» с продажно-финансовым уклоном. Хоть и осуждаем мы репрессии, но с удовольствием его бы первым у стенки в расход пустили... На флот французские корабли, в армию итальянские бронники и т.п., а сухопутным «головастикам» поручить разрабатывать ракеты морского базирования, да еще, не проводя испытаний на суше, сразу в лодку, а потом удивляться – что это «Булава» не летит. А может перестать на букву «Б» называть, кстати, был такой неудачный опыт с «Бурей» - учите историю. Может по своей «Б» надо постучать, чтобы на место встало, вышедшее из меридиана наполнение.
Конечно, мы понимаем, что, вероятно, там одна кость и это неизлечимо, но хочется верить в хорошее, что «гражданский ствол», не развалит все до основания. - Время новостей: N°108, 24 июня 2010. "Они - поставщики - иногда балуются", - считает Медведев. Он пояснил, что имеет в виду завышение цен на выпускаемую продукцию.
"Всех нужно держать в тонусе, но в то же время приобретать то, что необходимо Вооруженным силам", - поставил задачу Верховный главнокомандующий. - Лента новостей "РИА Новости". Первый заместитель министра обороны Владимир Поповкин раскрыл планы переоснащения армии. - "К оружию!"
Несколько слов в заключение.
По прошествии более двадцати лет "реформирования" пора говорить о тех, для кого сей процесс вроде бантика, кто занимается "прикрытием" и "переводом стрелок" ответственности, естественно, с себя родимых. О результатах трудов "эффективных менеджеров".
Кого можно считать профессионалами? Тех, кто предупреждал, что создание контрактной армии прожектерство.
Тех, кто ныне предупреждает, ЕГЭ - эффективное средство разрушения системы среднего образования, одной из необходимых предпосылок "инновационного" прорыва.
А это достаточно простые вопросы, честные и укорененные в нашей жизни. Те, кто не на две страны живет, не "элита", не "слуги народа", а сам народ, чувствовали и чувствуют обман подобных "модернизаций", даже руководствуясь здравым смыслом.
Есть вопросы посложнее... Так какими же будут Армия и Флот, обороноспособность страны, офицерский корпус, если нынешние "профессионалы" по-прежнему будут "рулить"?
Вывод? Профессионализм и патриотизм неразделимы, а умение работать, служить, созидать, и умение зарабатывать, "эффективно менеджерить" - это две большие разницы, как говорят в Одессе.
Президент России Дмитрий Медведев объявил курс на модернизацию. Модернизация предполагает обновление общества. Обновление означает, что общество становится ответственным. Ответственным оно может стать лишь в том случае, если обладает полнотой информации.
Если так, то расскажите нам – президент, премьер, министр обороны – что же за армию вы строите, что это за «новый облик». Мы еще помним первого разрушителя армии Горбачева, который перестройку затеял. Все «московские парни» с «пауками» и без оных на погонах катались по городам и весям и говорили одну фразу: «Вы не перестроились». Мудрый офицерский народ понял, что пора уходить на гражданку.
Новые «кремлевские мечтатели» подумав, решили назвать всю эту ситуёвину «перезагрузкой» и дарить друг другу большущую кнопку. Не зря, видать, оговорились наши вероятные заокеанские «друзья», написав «перегрузка». Наверняка, веселясь и потирая от восторга руки, они видят густой дым, валящий из перегруженных мозгов российских топ-менеджеров, у которых одна забота – что еще сократить, что еще продать и вырученные деньги аккуратно положить в какой-нибудь стабилизационный фонд в Зимбабве (название нравится), а может еще напечатать очередных приватизационных чеков и раздать народу. А может для каждого из них сделать большую канцелярскую кнопку и с утра сажать на нее, и по очереди «перезагружать», чтобы им лучше думалось о действительном благе народа и вверенных структур.
Завершаем эту публикацию. Вот такие пожары мы наблюдали этим летом. Мы еще не ведаем, что ждет нас в ближайшем будущем на различных границах страны. До какой степени развалили армию и флот в других регионах, наверно, представляют только на местах. Ныне-то уже будут разваливать Московский военный округ, ликвиднув службу связи, интересно узнать, как будут управлять ОСК своими подчиненными формированиями. Кстати, можно поздравить Константина Сиденко с назначением на такой высокий и, вероятно, жуткий пост. Наших друзей на юго-восточной границе уже будет не остановить, как на Даманском. Нынешние «руками-водители» в МО РФ могут только флажки передвигать, с боевым опытом – беда, ибо тех «старых» ликвиднули за ненадобностью, а технику мы планируем обновлять до 2020-2050 годов, а наши вероятные «друзья», конечно, подождут окончания процесса.
За сим, остаемся с вами, а вы, дорогие читатели, надеемся с нами.
Верюжский Николай Александрович, Горлов Олег Александрович, Максимов Валентин Владимирович, Карасев Сергей Владимирович.
Второй курс. Слегка поддавшие, возвращаемся из увольнения через Аполлоновку (бухта Аполлоновская, Корабельная сторона Севастополя). На последний катер опоздали. Рядом яхт-клуб.
Упрашиваем сторожа дать нам ялик, чтобы в училище добраться: опаздываем, мол, из увольнения. Сторож – гнида, не дает. В свою очередь выписываем ему пару оплеух, запираем его в сторожке намертво, обрываем провода электрические и телефонные, вырываем из земли кол, к которому привязан ялик, и гребем в училище.
Ялик оставляем на слипе кафедры «весла и уключины» (подарок тебе, родное училище!) и бегом в рубку дежурного по факультету докладывать, что из увольнения прибыли и замечаний не имели.
На следующий день нас опознал сторож, прибывший для мести в училище и нажаловавшийся начальнику СВВМИУ. В кабинете у начальника училища с Максимычем на ковре стоим. Чтение морали, выявление остатков стыда и прочая чепуха. Когда начальник училища выговорился, начал говорить Батя: «Товарищ адмирал! Мои ребята, отличники учебы, непьющие и некурящие, возвращались из увольнения и опоздали на катер. Просили у сторожа яхт-клуба лодку, чтобы быстро добраться в училище. Пьяный сторож избил их, бросил бездыханных в ялик и оттолкнул от берега. Ребята очнулись посреди бухты и, не обнаружив весел, начали грести бескозырками. Воинский долг их вел в родные стены, и они не опоздали из увольнения».
После этого монолога нас отправили учиться дальше, а сторожа с позором изгнали из кабинета начальника и самого училища. Начальник кафедры «весла и уключины» (кафедра морской практики) ялик так яхт-клубу не отдал: «Прибило волной к берегу, дары моря! Трофей!».
По завершению практики нам, участникам этого морского похода, выдали значки «За дальний поход», которые мы тут же прикрепили на форменки и носили их с гордостью.
12. Прощай родной, Севастополь!
В том 1956 году наша военно-морская практика оказалась почти на месяц сокращённой по срокам. Во второй половине августа нас сняли с кораблей. В училище объявили, что Черноморское Высшее Военно-Морское училище имени П.С.Нахимова будет перепрофилировано для подготовки офицеров корабельной и береговой службы по ракетно-артиллерийской специальности. Три роты штурманского факультета, кроме выпускной роты и нового набора, переводились в город Калининград в войсковую часть 78347 (Третье Балтийское Высшее Военно-Морское училище, а ныне – Балтийский Военно-Морской институт имени адмирала Ф.Ф.Ушакова). Минно-торпедному факультету также предстояло передислоцироваться, но только в Баку (Каспийское Высшее Военно-Морское училище имени С.М.Кирова).
Для нас сборы были не долги. Все организационные вопросы командование училища решило загодя, не было никакой суеты, излишнего волнения, неразберихи. Не помню даже, предоставили ли нам увольнение в город перед убытием на Балтику, чтобы пройтись по знакомым адресам и со всеми распрощаться. Моих родственников Железняковых в Севастополе уже не было: незадолго до этого дядя Коля (Николай Михайлович Железняков) уволился из Вооружённых Сил в запас, и с семьёй возвратился в Москву.
Перед расставанием с Севастополем мы сделали, кто желал, памятные значки об учёбе в славном Черноморском Высшем Военно-Морском училище имени П.С.Нахимова.
Памятный знак, свидетельствующий об учёбе в Черноморском Высшем Военно-Морском училище имени П.С.Нахимова. Севастополь. 1956 год.
В Севастополе у меня к тому времени «дамы сердца» не было. В день нашего отъезда поздно вечером к нашему «товарняку», стоящему где-то на запасных путях железнодорожного вокзала, сбежалась огромная толпа волнующихся, возбуждённых, плачущих, на что-то всё ещё надеющихся, но в большинстве своём уже разочаровавшихся местных и приезжих замечательных, красивых, доверчивых, очаровательных молодых девушек. Я находился в вагоне, забравшись на длинную деревянную полку, а ко мне подходили ребята и говорили, что меня, якобы, кто-то пришёл проводить, и настаивали, чтобы я вышел из вагона и попрощался. Полагаю, что это была Света Фалько, а может ещё кто, но важно то, что я ни с кем никогда доверительных и сердечных разговоров не вёл. Зачем я ей тогда был нужен? Мне было отлично известно, что у неё есть boyfriend – курсант выпускной роты минно-торпедного факультета. Тем не менее, я подошёл к огромной раскрытой двери вагона, похожей на футбольные ворота, но знакомых лиц не заметил. Тогда сделал несколько прощальных взмахов рукой в ночной сумрак около вагонного пространства, наполненного цветастым обилием возбуждённой девичьей толпы. На этом моё прощание с Севастополем завершилось.
Однако встреча с Севастополем у меня состоялась в следующем 1957 году. Уже являясь курсантом Балтийского училища, мне посчастливилось на знакомом крейсере «Михаил Кутузов» совершить очередной дальний поход из Балтийского моря в Севастополь вокруг Европы. Но об этом расскажу несколькими строками позже.
13. Балтика
Курсантский год обучения в Калининграде был скоротечен, но некоторые детали того периода ещё помнятся.
Перво-наперво, как мне показалось, весьма настороженно, даже с некоторой опаской встретили нас, черноморцев, местные офицеры – командиры рот, боясь, по всей вероятности того, что мы будем диктовать свой порядок и сопротивляться здешним устоявшимся правилам и традициям, да и как ещё сроднимся и сойдёмся с местными курсантами. Не могу судить, как происходили дела в других ротах, но такое впечатление у меня сложилось в нашем коллективе четвёртого курса. Первые несколько дней мы были одни, а наши будущие однокурсники ещё находились на практике.
Кстати говоря, практика у них была тоже весьма интересная: они вместе с курсантами других училищ совершили дальний морской поход на паруснике «Седов» к Фарерским островам. Руководителем общей морской практики являлся начальник Рижского Высшего Военно-Морского училища контр-адмирал К.А.Безпальчев.
По прибытию в Калининград мы знакомились с училищем, располагались, размещались. Черноморские командиры передали нас, предоставив соответствующие характеристики на каждого, местным офицерам, некоторые тут же нас, черноморцев, грубо говоря, попытались «опустить на землю».
Мне сразу же запомнился капитан-лейтенант А.И.Покровский, невысокого роста, с отличной строевой выправкой, педантичный и аккуратный, придирчивый к любым деталям, строящий свои отношения с курсантами на принципиально строгой, дисциплинарной основе, без всяких оговорок и скидок на незнание местных условий и обстановки.
В первый же день увольнения, который был нам предоставлен, в один из выходных дней ещё до начала учебного года, я и другие мои товарищами пошли знакомиться с неизвестным городом. В нашей группе оказалось человек десять.
Мои первые впечатления о городе Калининграде осени 1956 года оказались очень тяжёлыми. Город произвёл на меня ужасающие трагические впечатления своими массовыми развалинами домов на огромной территории. Это требует отдельного детального рассказа.
Совершенно не зная города и следуя от училища по Советскому проспекту, мы каким-то образом оказались вблизи центрального парка, который нам показался каким-то диким, не ухоженным, оставлял унылое впечатление, во всяком случае, так казалось после Севастополя. Мы одиноко прохаживались почти по безлюдным аллеям небольшими группами по два три человека и делились своими первыми впечатлениями. Вдруг, как мне показалось, в некотором отдалении за кустами мелькнула фигура капитан-лейтенанта А.И.Покровского. Не придавая этому никакого значения, мы совершенно беззаботно продолжали свой променад.
Вдруг неожиданно, откуда ни возьмись, перед нами возникли патрули, которые нас остановили, потребовали документы, внимательно присматривались, наверное, пытаясь обнаружить внешние признаки алкогольного опьянения или какие-либо нарушение формы одежды. Но всё было безукоризненно и в порядке. Тогда патрульные выдвинули претензии, что мы, якобы, не отдали честь патрульной службе, за что нас следует подвергнуть задержанию. Оспаривать или доказывать свою невиновность, дескать, мы тут, в этом диком парке, вроде как бы им торопливо козырнули, но конечно, не прошли мимо патруля чётким строевым шагом, как умеем ходить на параде. И что же? За такое эфемерное нарушение воинской дисциплины забирать в комендатуру? Да и нужно ли в общественных местах, если городской парк таковым местом является, отдавать честь и ходить строевым шагом? Самая настоящая чушь! Беспредел и произвол! Однако мы покорно последовали за патрулями, тем более, что они наши документы не возвратили. Оказалось, что у выхода из парка заблаговременно стоял УАЗик, в который нас всех нагло и грубо запихали и доставили в комендатуру. У меня создалось впечатление, что данная облава, а иначе и не назовёшь, была спланирована и так неуклюже проведена не кем иным, как лично А.И.Покровским.
Капитан-лейтенант Покровский А.И.
В комендатуре нас всех загнали в камеру предварительно заключения и держали, пожалуй, более двух часов, но никто с нами не разговаривал, не разбирался и никаких претензий нам не предъявлял. Срок увольнения заканчивался. Возникала реальная угроза нашего опоздания из увольнения без уважительных причин, что уже могло расцениваться как грубое нарушение воинской дисциплины. Буквально за двадцать минут до окончания установленного срока увольнения нас выпустили, вернули документы, но никаких отметок о задержании на увольнительных записках не сделали.
Оказавшись на свободе, в незнакомом, мрачном и тёмном, плохо освещённом городе, мы даже не знали, где мы находимся, куда идти, далеко ли до училища? Прогромыхал одинокий и полупустой трамвай и скрылся в темноте улицы.
На наше счастье показался зелёный огонёк такси. Это было наше спасение. Кратко объяснив, что мы опаздываем в училище и не знаем, где оно находится, таксист с пониманием отнёсся к нашему критическому положению и доставил нас к месту назначения. Как мы только все вместились в «Победу», это даже трудно представить. Буквально влетев в училище за несколько мгновений до предельного срока возвращения, мы успели доложить дежурному офицеру по училищу, что наше увольнение прошло без замечаний. К нашему большому удивлению в дежурной комнате находился, как я считаю, главный провокатор данного события, произошедшего с нами, капитан-лейтенант А.И.Покровский. Он всё-таки докопался, что мы были задержаны патрулём и находились некоторое время в комендатуре, а раз так, то должны быть, по его соображениям, подвергнуты «воспитательному» воздействию. И вот, представьте себе, что вышколенный строевик и педант А.И.Покровский в течение трёх дней на училищном плацу, издеваясь, как над первогодками-салагами, муштровал нас, черноморцев, курсантов четвертого курса, на глазах ребят младших курсов. Мне казалось, что я был унижен и оскорблён, ведь никаких достаточных оснований для проведения таких строевых экзекуций не было. В общем мстительный А.И.Покровский показал нам, черноморцам, кто здесь хозяин. Естественно, я надеялся, чтобы он не стал нашим командиром роты.
Территория училища в сравнении с размерами Черноморского училища тогда была очень даже небольшая, но достаточно хорошо приспособленная для обучения и подготовки курсантов. Два здания: светлый и просторный четырёхэтажный жилой корпус и мрачное, тесное, с узкими окнами ещё немецкой постройки здание, используемое для учебных классов и кабинетов, одной стороной выходили непосредственно на Советский проспект. Среди курсантов ходили разговоры, что в прежние времена в здании учебного корпуса, походившем на тюрьму, находилось полицейское училище.
Жилой корпус Балтийского Высшего Военно-Морского училища. Калининград. 1956 год.
Библиотека, размещавшаяся в правом крыле первого этажа жилого корпуса, была просторная, светлая с вместительным читальным залом и большим и разнообразным набором книг на любой вкус. Тут было настоящее раздолье для любителей чтения! Частенько я здесь просиживал даже во время самоподготовки, когда попадалось что-нибудь интересное.
С противоположной стороны учебного и жилого корпусов находился пустырь, поросший кустами, дикой растительностью. Остатки от каких-то развалин бывших строений. Территорию училища ограждал забор из колючей проволоки. Маленький аккуратненький стадиончик, видимо, приведённый в порядок руками курсантов, имел волейбольную и баскетбольную площадки, открытый плавательный бассейн. Здание клуба, где с трудом могли разместиться все курсанты училища во время просмотра кинофильмов или общих собраний. Несмотря на маленькие размеры, оно было удобно для проведения вечеров отдыха с непременными танцами и для общеучилищных спортивных соревнований, например, по боксу, по штанге или по борьбе. Но вот столовая в училище была весьма непрезентабельна. После шикарной, просторной, как дворец, севастопольской столовой эта имела убогий вид: одноэтажная, тёмная, маловместительная, барачного типа, а из-за плохой вентиляции воздух был пропитан запахом протухших кислых щей.
Нам стало известно, что артиллерийский и минно-торпедный факультеты из Калининграда переведены в другие училища. Кроме нас, штурманов, здесь должны обучаться гидрографы, приезд которых из Гатчины ожидался со дня на день.
Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
На пятом курсе, в сентябре, возвращаюсь утром в училище на городском катере с Графской пристани в Голландию. В носовом помещении сидит мой однокашник Петя Козлов, в форме № 3, но подпоясанный почему-то обыкновенной бечевкой. Рядом сидит тело с повязкой дежурного по факультету в погонах капитана 2 ранга. Сунулся я к Пете вопрошать, но тот только палец к губам приставил и: «Тсссссс!».
В классе спрашиваю, кто чего знает? Никто ничего не слышал, не видел и не знает. Заходит к нам в класс Чук (Вова Вовчук, друг Петин, оба родом из Балаклавы) и спрашивает: «Петя не заходил?!». Приперли Чука к стене: «Колись, гад, что с Петрухой сотворил?».
Чук и рассказал: «Вечером поехали с Петей домой в Балаклаву. Перехватила по дороге нас моя бабушка и попросила снять пробу молодого виноградного вина. Стаканов не было, пили из пол-литровых банок, черпая из бочки. Дошли до кондиции (вино - класс!) и решили поехать в Севастополь на танцы (по девочкам!!!). Сели в автобус, в нем нас, конечно, развезло, начали петь песни и «…гуляй, душа…». На Балаклавском КПП нас снимает патрульно-постовая служба МВД. Я убежал и Петю с тех пор не видел».
Появился Петя через два часа и рассказал подробнее: «Завели меня в помещение КПП, что-то начали пи*деть менты на нас, ну я не выдержал и стряхнул пепел с сигареты в кастрюлю с борщом, который варили дежурные менты для себя. Естественно, получили немного пи*дюлей и были заперты в какую-то каталажку. Душа рвалась на волю, и через окошко (стекло разбил) выбрался я на свободу и рванул быстрее лани через виноградники, куда глаза глядят. Бежал долго, споткнулся, упал и выкатился прямо на автодорогу Балаклава – Севастополь, прямо под фары какого-то автомобиля.
Автомобиль оказался дежурной машиной Севастопольской комендатуры ЧФ, мчащейся как раз за мной – преступником по вызову дежурного по КПП. Привезли в комендатуру, в камеру, откуда меня утром и забрал дежурный по факультету.
Хорошо, что он перед тем, как вести меня на разбор к начальнику училища, предупредил Максимыча. Идем мы к начальнику училища, и Максимыч мне говорит: «Петя! Ты только молчи у начальника СВВМИУ. Говорить буду я».
Петр Козлов
Начальник училища читает мне мораль, вправляет мозги, но я свято выполняю наказ Бати Покатило – молчу и молчу. Раз Батя сказал молчи – значит молчи! Тут и Максимыч испросил разрешения доложить адмиралу: «Товарищ адмирал! Главный корабельный старшина Козлов уволен мною вчера в 18.00. Вот и «Книга увольняемых 252-й роты» с записью (когда успел?). Петр Козлов отличник учебы, задолженностей по учебе не имеет и дисциплинарных взысканий тоже. На Троицкой пристани (я там и близко не был, а этот район прославился не в лучшую сторону среди нас) его встретили однокашники по средней школе и заставили выпить из горлышка две бутылки портвейна и еще и закурить, а он непьющий и некурящий, спортсмен. С непривычки его и развезло. Я лично найду этих мерзавцев и накажу».
Начальнику СВВМИУ не долго думал, дал мне семь суток и приказал самому командиру роты научить меня пить спиртные напитки из фужера или стакана на худой конец. «Вы же будущий офицер! Как так можно – из горла! Только фужер или рюмка! И за столом! С хорошей закуской!».
В очередной отпуск Петя уехал через день после того, как разъехались мы.
КОЗЛОВ Петр Всеволодович. Сведений не предоставил. Проживает по адресу: Московская область п/о Горки-25, дом 10 кв.7.
Далеки нашей юности годы.
Город Энгельс у Волги-реки,
Где учились мальчишки-подготы,
Отставные теперь моряки.
Проходили мы школьные классы
Вперемежку с наукой морской,
В Севастополе лезли на марсы,
Изучали "Дунай" день-деньской.
Офицеры к нам строгими были,
А старшины-сверхсрочники злы.
Здесь мы азбуку Морзе зубрили
И вязали морские узлы.
Здесь, бывало, с оркестром ходили
Мы на праздничный местный парад,
И впервые под ручку водили
В белых фартучках милых девчат.
Очень все повзрослели мы скоро
И безумно влюблялись подчас,
И тогда Третья женская школа
Вся в невестах ходила у нас.
А когда танцевали фокстроты
Под гремящий оркестр духовой,
Нас ревущие ждали широты,
Ждал к себе океан штормовой.
Будем к нашему прошлому строги;
Мы подготами были не зря:
Здесь для нас начинались дороги
Прямиком в океаны-моря.
Были мы романтичны, красивы
В те далекие наши года.
Ах, как пел нам про "грустные ивы"
Солдатенков со сцены тогда!
Как плясал тогда Сашка Васильев!
Боже мой, как он лихо плясал!
Не хватало ему только крыльев,
Чтобы птицею взмыть в небеса.
Среди нас вырастали таланты
И училищу славу несли:
Вратари и певцы, музыканты,
И поэты, представьте, росли.
Мы о подвигах с вами мечтали,
И во славу Отчизны родной
Два подгота Героями стали,
Между прочим, из роты одной.
Пусть теперь мы встречаемся редко
И седые давно старики,
Пусть над нами промчалось полвека,
Все равно мы друзья-моряки.
Хоть теперь не легки наши годы,
Наша дружба крепка как гранит.
Не старейте душою, подготы!
Пусть судьба вас подольше хранит!
Павел Александрович Потанин (СВМПУ 1950), август 2000. Владивосток (фото Ю. П. Тутынина).
Офицеры, преподаватели и обслуживающий персонал
Начальники училища: капитан 1 ранга Калинин Михаил Степанович, контр-адмирал Навроцкий Григорий Мануилович.
Навроцкий Григорий Мануилович [22.3.1902, с. Нижний Рогачек, ныне Мелитопольского р-на Запорожской обл., Украина — 22.3.1971, г. Одесса, Украина]. Украинец; контр-адмирал (11.5. 1949); в ВМФ с 1924; член компартии с 1931. Окончил ВМУ им. М. В. Фрунзе (10.1926-5.1930), АКОС при ВМА им. К. Е. Ворошилова (11.1947-10.1948).
Краснофлотец УО МСЧМ (г. Севастополь) (10.1924-10.1926). Ком-р катера, звена ТКА (5.1930-7.1933) МСЧМ. Ком-р 2-го д-на 2-й мор. бр (7.1933-4.1935), д-на 3-й мор. бр (4.1935-9.1936), 3-го д-на (9.1936-10.1937), 7-го отд. д-на Сучанского УР (10.1937-9.1938), 2-й и 3-й бригад ТКА, нач-к штаба Сучанского УР (9.1938-4.1940) ТОФ. Ком-р Де-Кастринской ВМБ СТОФ (4.1940-4.1945), нач-к штаба Владивостокского МОР (4.1945-2.1947) ТОФ. Участник Сов.-япон. войны.
Из боевой характеристики (1945): «Волевой, энергичный, требовательный начальник штаба... Обладает высокими организаторскими способностями, за короткий срок времени сумел сколотить штаб ВМОР, как орган боевого управления, который со своими функциями в период военных действий справился... Много уделяет внимания обработке взаимодействия частей и обработке оперативной и боевой документации».
Ком-р ОВР 5-го ВМФ (2-11.1947). Ком-р ОВРа ГБ флота (10.1948-1.1950), нач-к штаба бр КР (1-3.1950), зам. нач-ка штаба, он же нач-к ОБП штаба флота (3— 12.1950) ЧФ.
Из аттестации (1949): «Под руководством тов. Навроцкого ОВР успешно справился со всеми возложенными на него задачами. Боевая подготовка организована правильно и проводится целеустремленно, план БП ОВРом в 1949 году выполнен на 100% с общей положительной оценкой... Дивизион катеров и ОВР подготовлены к решению основных задач по поддержанию оперативного режима в районе ГБ в простых условиях... Имеет 7-летний опыт командования военно-морской базой 2 разряда и ОВРом ГБ. Опыта Отечественной войны не имеет, но его изучает и использует по подготовке соединения. Черноморский театр изучил удовлетворительно. Хороший моряк. Часто ходит на кораблях в море. Проявляет большую заботу о подчиненных. Учить и воспитывать может».
Начальник Саратовского ВМПУ (12.1950-8.1951), ВМУ механиков флота в г. Одессе (8.1951-4.1953).
С апр. 1953 в отставке по болезни.
Награжден орд. Ленина (1950), 2 орд. Красного Знамени (1944, 1954), Отечественной войны I ст. (1945, 1947), орд. Красной Звезды (1943), медалями.
Похоронен на 2-м Христианском кладбище.
Сын: Навроцкий Вадим Григорьевич (род. 1930), офицер ВМФ.
Архив: ЦВМА, личные дела № 54568, 54569; ф. 3, оп. 1, д. 602, л. 210; д. 1085, л. 190; оп. 30, д. 67, л. 122; д. 92, л. 330; д. 115, л. 304; ф. 14, оп. 55, д. 98, л. 65. - Лурье В. М. Адмиралы и генералы Военно-морского флота СССР (1946—1960). — М.: Кучково поле, 2007.
Наши воспитатели: старшины 1 статьи Б.М.Полушкин, В.И.Лушников, И.В.Трамбай, старшина 2 статьи С.Н.Кокоткин, старшина 2 статьи Г.Н.Исмагилов, Н.И.Трифонов, А.А.Симаков.
Начальники отделов: политотдел - капитан 2 ранга Воронов Алексей Сергеевич; учебный - подполковник Максимов Григорий Иосифович. капитан 1 ранга Рожков; офицеры учебного отдела - капитан Будиловский, капитан, затем майор Голышев; пожарный - старшина, затем лейтенант Закусило ("Кто с багром, а кто с насосом. Закусило с длинным носом").
Командиры курсов: нашего - капитан 2 ранга Антропов Петр Кириллович:
других курсов: капитан 3 ранга Ушаков, капитан 1 ранга Рассказов.
Командиры 1 роты: старший лейтенант Колдунов, капитан 3 ранга Феоктистов.
Офицеры-воспитатели: в 1 роте - лейтенант Юрий Сидоров.
Во 2 роте - капитан-лейтенант Дедович, лейтенант Полудницын, лейтенанты Черняховский, Калитиевский.
Зам. командира курса по полит. части - капитан-лейтенант Бирюков; ВМД - капитан 2 ранга Борисов; дирижер оркестра - старший лейтенант Иваненко, контрабас - мичман Облаев.
Старшины: Георгий Власов, Константин Грачев, Николай Трифонов, Лушников, Симаков, Сергей Кокоткин (будущий контр-адмирал).
Преподаватели: капитан 3 ранга Чугунов, майор Лаушкин, историк Анна Степановна Чурсина, литература - Кузнецова, Музалевская, английский - Гольбина (Ушакова) Татьяна Алексеевна и Великанова, математик Филиппов.
Другие: «Папаша Мондрус», шеф-повар Ушаков, официантки - тетя Поля и Маша Гришина, начпрод - майор Цырлин.
Зотиков напомнил о старшине 1 статьи Симакове, а Олег Филатов - о капитан-лейтенанте Виноградове.
Подготские и курсантские рассказы
Филатовы.
Эпопея поступления в СВМПУ. Игорь Филатов (СВМПУ-1951)
Июль 1948 г. - июль 1951 г.
Прибыли в г. Энгельс в начале июля 1948 г. вместе с братом близнецом Олегом после окончания 8-го класса в московской школе. И хотя был приказ из Москвы о нашем зачислении на 2 курс подготовительного училища без экзаменов, мы с братом решили сдавать экзамены на I курс наравне со всеми; захотели проверить себя, чего мы стоим, и чтобы быть «без блата». Копию документа мы с братом уничтожили.
Необходимо отметить, что 1948 г. был знаковым для системы Военно-морских подготовительных училищ. В этом году закрывались подготовительные училища в городах Баку, Калининграде, Ленинграде и Владивостоке. Горьковское подготовительное училище было закрыто в 1947 г. и переведено в г. Энгельс, а на этой базе и было создано САРАТОВСКОЕ ВМПУ.
Старший лейтенант Алымов с воспитанниками СВМПУ, 1947 год, г. Энгельс.
Поскольку бюрократическая машина была запущена, и разнарядку в этих городах никто не отменял, поэтому гражданских абитуриентов в кандидаты на звание воспитанника ВМПУ было великое множество. Кадровый состав расформированных училищ распределяли по Нахимовским училищам на старшие курсы.
Наплыв был настолько велик, что помещений для приема людей и их размещения не хватало и тогда нашли выход: разбили несколько десятков походных палаток на территории и за пределами училища.
Бывали дни, когда прибывал целый состав с молодыми ребятами и целый состав убывал обратно с невыдержавшими экзамены или просто не соответствующими требованиям по здоровью или по мандатным данным (по политическим или даже по криминалу).
Контингент абитуриентов был пестр. Многие ребята просто хотели повидать страну: бесплатный проезд, суточные и т.п. льготы, другие мечтали просто сбежать из дома, из-под опеки родителей. Третьи - исчезнуть от преследования милиции. Четвертые - попутешествовать и вернуться обратно.
И только незначительная часть всего этого контингента хотела осуществить свою мечту - стать кадровыми моряками. Но не все могли сдать вступительные экзамены. На это указывало то парадоксальное обстоятельство, что при таком массовом наплыве и большой конкуренции, образовался недобор кандидатов. Этот вопрос был блестяще решен. Из числа проваливших экзамены, имеющих несколько троек или почти все тройки и даже «двойка» по отдельным предметам, но высокие оценки по остальным предметам, зачисляли сразу в воспитанники. При этом количество воспитанников несколько превышало штатное расписание. Это делалось с учетом, что те, кто способен и упорен, догонят своих сверстников в процессе обучения. Тем более, что в социальном плане, большинство желающих были из деревень и провинции, где уровень обучения был ниже, чем в Москве, Саратове и других больших городах.
«Совсем новенький» - подгот Ю.Солдатенков, лето 1948 г.
Пожалуйста, не забывайте сообщать своим однокашникам о существовании нашего блога, посвященного истории Нахимовских училищ, о появлении новых публикаций.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ и оказать посильную помощь в увековечивании памяти ВМПУ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
Евгений Максимович Покатило – наш командир роты, которого мы во время учебы в системе звали между собой Джон Пэкатил, Батя, Максимыч и которого мы, сейчас далеко не пацаны, обожали и обожаем до сих пор, и зовем уже просто Максимыч. Он, по-моему, единственный командир роты Севастопольского ВВМИУ, к которому приезжаем в гости после выпуска из училища в 1975 году. Это происходило ежегодно, а в 2007 году это было 12 августа, в 2008-м – 23 июля. Итак, его знаменитые выражения:
«Был у начфака на докладе по нашей роте. Ну, это просто крик на зеленой лужайке и выворачивание рук без наркоза». У командира роты Ткаченко было совершенно противоположное выражение на эту тему: «Рота! Был на докладе у начфака, где на нашу роту была вылита очередная шапка дерьма!».
«Петя, Вася, Коля! Поедете в отпуск, будет вам там и Новый год, и 23 февраля, и 1 Мая, и 7 Ноября. Так и пейте водку там, а не в увольнении».
Лейтенант Е.М. Покатило
«Учиться в нашем училище хорошо: голубое небо Крыма над головой все пять лет. Курорт, блин!».
«КРы на себя, АРы от себя – ноги на пульт ГЭУ и куришь. Вот и все управление реактором на подводной лодке».
Воинское звание
На третьем курсе собралась наша рота на совещание и постановила: в самоходы не ходить, водку не пьянствовать, балл учебы поднять, залетов не производить, так как Бате Покатило надо получать очередное воинское звание капитан 3 ранга. Это святой для роты зарок мы и выполнили.
В один из дней, во время обеда, заходит Максимыч на камбуз в новеньких погонах каптри, улыбающийся дальше своих ушей, и говорит нам: «Ребята! Они думают, что это они дали мне каптри. Хрен им! Это вы мне присвоили звание капитан 3 ранга. Спасибо, сыны! Кто хочет в отпуск – записываю». И человек трех отправил в отпуск во время учебного процесса, кто пожелал.
Не инженер
История, рассказанная им на 4-м курсе. Приходит и, как всегда, улыбается и говорит: «Один преподаватель с кафедры физо купил автомобиль «Запорожец», чистил его и решил для ускорения дела смазку лишнюю с двигателя убрать, обливши его бензином. Облил и поджег. Ну не инженер же! Так Бог и наказал: автомобиль сгорел, препод с ожогами в госпитале».
Ближайшая к нам железнодорожная станция называется Шабалино, посёлок же при ней носит название Ленинское. У железнодорожников не принято изменять названия станций, наверное, для того, чтобы не было путаницы в составлении маршрутов, расписаний движения и в схемах железных дорог. Мой отец родился под городом Омутнинском, а станция называется Стальная. Сестра Рита жила в посёлке Архиповка, а станция называется Шорыгино, Таких двойных названий можно набрать сотни, если не тысячи.
А какие прекрасные названия сёл и деревень были вокруг нас! Черновское, Ключи, Быстри, Наяново, Раменье, Соловецкое, Запевалово. Хотя по дороге от станции Шабалино до нашей деревни встречаются и такие названия деревень, как Червяки, Татары, Жуки, Чахловка, Мендели. Я думаю, что каждое название имеет под собой какие-то корни или историческое событие.
Родину отца я почти совсем не знаю, так как был в Залазне всего один раз после восьмого класса. Я уже учился в Нахимовском училище, на летние каникулы можно было ехать бесплатно в любую точку Советского Союза, выписывали воинские проездные документы. В народе их называли литером. Мама мне написала в письме, чтобы я выписал билет до станции Стальная. Сейчас бы я своего ребёнка в таком возрасте не отпустил в такое путешествие. Хотя мы с шестого класса ездили на каникулы из Ленинграда в разные города страны самостоятельно, и никогда ни с кем не случалось никаких происшествий. Попутчики всегда старались взять юных путешественников под свою опеку, заботились в пути, подкармливали. Ехал я из Ленинграда на поезде Ленинград-Горький. По дороге сделал остановку в Иванове, погостил немного у мамы. Затем доехал до Горького, где надо было делать пересадку на Киров. Приехал в Киров неудачно: поезд Киров-Верхнекамская, на котором мне надо было ехать до станции Стальная, убыл незадолго до моего приезда в Киров. Почти сутки я просидел на вокзале в Кирове, город не осматривал. Чуть было случайно не уехал в Удмуртию. У проходившего мимо железнодорожника спросил, нет ли какого поезда до Омутнинска, ему послышалось другое название, и он мне сказал, что сейчас отходит поезд, на котором я доеду до станции Мытица. Вроде созвучно Омутнинск и Мытица. Хорошо, что я у вагона спросил, идет ли этот поезд до станции Стальная, на что мне ответили, что совсем в другую сторону. На другой день я уехал по своему маршруту. По приезде в Омутнинск нашёл попутную машину до Залазны.
Автобусов в то время не было. Ехали в грузовике с открытым кузовом. Дорога мне очень понравилась. Уже начиналось предгорье Урала, красивые речушки, горки, леса.
На своего дядю Филиппа и его семью я свалился, как снег на голову. Конечно, они очень хотели, чтобы к ним приехали дети его брата Михаила. Что интересно, у дяди Филиппа рождались только девочки. Всего их было девять, Зоя, Галя, Лиза, Шура, других сейчас не помню, все симпатичные, стройные. Когда я приехал к ним, четверо старших жили отдельно в других местах, а дома были пятеро младших, но они были старше меня. Для них появление в доме брата, двоюродного, стало большой радостью, в доме поднялась невообразимая суета, не знали, куда меня посадить, чем меня накормить. Дяде Филиппу хотелось меня угостить как следует, но мне в то время было всего 15 лет, спиртного я в рот не брал, ещё слишком мал был. Недалеко от дома были речки и пруды. Дядя Филипп наловил рыбы, привёз мяса. Тётя Афанасия, его жена готовила на целую дружину, старались накормить от души. В Залазне, кроме их семьи, жило много других родственников, и все хотели, чтобы я и у них погостил. Моего отца все очень любили, и хотя прошло 15 лет как отец ушёл на фронт ( я ездил в Залазну в 1956 году ), его помнили и сына его встретили, как самого дорогого гостя. Как рассказал мне дядя Филипп, много родственников жило и в самом Омутнинске, но к ним я не попал. Даже в Залазне не всех посетил. Мне хотелось побыть и у матери, поэтому пришлось расставаться. Мои двоюродные сестры со слезами на глазах провожали меня, очень им не хотелось со мной расставаться. С некоторыми их них мы позднее встречались уже в Москве.
Мне предстоял обратный путь в Иваново, опять с несколькими пересадками. В поезде мой воинский билет вызывал недоумение контролёров. У нас был только отпускной билет из училища без фотографии, других документов, удостоверяющих личность, не было. И вот, вспоминая, как я, пятнадцатилетний пацан, путешествовал один с несколькими пересадками, не видел в этом ничего сверхъестественного. Сейчас боятся таких же детей пустить с одного конца Москвы на другой без сопровождения. Наверное, люди стали более равнодушными, более жестокими, стало больше насилия над личностью, хулиганства.
Так вот мы с мамой жили в своём Полатове. Изредка приходили письма с фронта от отца, даже несколько своих фотографий он прислал. Писем у меня не осталось а фотографии есть, на одной из них написано: "На память сыну Вите". Закончилась война, и в наш район в 1946 году приехали вербовщики из текстильного центра города Иваново. Нужно было поднимать текстильную промышленность, чтобы одеть людей. Разрешено было набирать молодых девушек в деревнях для ФЗУ, чтобы научить их специальностям ткачих, прядильщиц, мотальщиц и других. Мама решила, что будет лучше для дочерей, если они уедут в город. Уехало много девушек, среди них две мои сестры и несколько других родственниц. Всё бы хорошо, да раньше никто не думал о том, что настанет время, когда девушкам надо будет выходить замуж, а Иваново заполнено только девушками. В городе было очень много текстильных фабрик, где для мужчин было мало работы, и называли Иваново городом невест.
Спустя годы решили немного выправить положение, когда по просьбе ивановских текстильщиц приняли решение построить в городе несколько машиностроительных предприятий типа завода расточных станков и других. На этих заводах появились рабочие места для мужчин, и хоть немножко положение стало выправляться. Хотя в 1991 году остановились и текстильные фабрики, и машиностроительные заводы. Наши временные правители, пришедшие к власти, решили всю продукцию закупать на Западе, а наши люди пусть вымирают, их очень много.
Итак, привезли девушек в Иваново, зачислили в ФЗУ при прядильно-ткацкой фабрике имени О.А.Варенцовой, поселили в общежитии. Сейчас имя О.А.Варенцовой носит совсем другая фабрика. Гале было 16 лет, Рите - 17 лет. Пётр в это время ещё жил в детдоме, я жил с мамой. На следующий год сестры получили отпуск, правда, короткий, всего две недели, такие были отпуска у рабочих, и приехали в деревню погостить. Привезли нам гостинцев, радости было немерено. Время пролетело незаметно, сестры уехали, жизнь пошла по заведенному деревенскому кругу. А на следующее лето в 1948 году мама продала наш большой дом одному из наших родственников Петру Созинову и его жене Марии за мешок муки. Пётр работал трактористом, зарабатывал побольше, чем остальные сельские труженики. Когда он покупал дом, то он нам сказал, что мы можем приезжать в этот дом в любое время и жить в нём сколько захотим. Своих детей у них с Марией не было.
Я знаю, что в дальнейшем из Полатова уехали мои двоюродные сестры, дети тёти Нии и дяди Акима, и сейчас живут в Клинском районе Московской области.
До XIX века сундуки — большие, окованные железом — служили шкафами. В них хранили все: от пеленок и распашонок до погребального савана. Собственно, сундук долгое время и был единицей измерения нажитого добра вообще и богатства в частности. А еще на нем спали, с ним ездили в «дальние» гости. - Мера добра — Русский репортер
Так вот подхватила мать нас с братом Петром, кое-какое имущество из дома, среди которого был большой сундук, на нём брат долго спал в Иванове, и поехала к своим дочерям. Как ей удалось уехать из колхоза, я не знаю, в то время были строгости с выходом из деревни. Ехали мы долго. Сначала несколько дней жили в Шабалине, где я впервые увидел паровоз и железную дорогу. Затем была длинная пересадка в Нерехте. Как уж мы довезли большой сундук и другие вещи, я не представляю. В Иванове нас, конечно, никто не ждал. Сестры только что закончили ФЗУ, жили в общежитии при фабрике по 8-10 человек в комнате. Фабрика до революции 1917 года принадлежала фабриканту И.Н.Гарелину. Говорили, что ещё при нём были построены рабочие казармы, в которых жили рабочие фабрики. Комендант общежития разрешила нам несколько дней пожить у сестёр, пока мы найдём себе приют. Иваново в то время состояло в основном из частных деревянных домов, хозяева которых сдавали желающим углы, так как отдельных комнат в домах не было. В одном из этих домов на улице Данилова нас согласились пустить на квартиру. Удобно было то, что дом находился недалеко от фабрики, где работали сестры. Рядом протекала река Уводь, а также находилось место сбора канализационных отходов со всего города. Сплошной канализации в городе не было, были выгребные ямы, из которых «золотари» черпаком выгребали всё добро в бочки и на лошади привозили в определённое место, где был приёмный колодец. В него сливали отходы жизнедеятельности, а от этого колодца всё куда-то стекало, очевидно, на очистные сооружения. Путь этих ассенизационных обозов проходил мимо дома, в котором мы поселились и мы знали почти всех «золотарей» города. Почему-то среди них было много глухонемых, к ребятам они относились очень хорошо.
Устроиться на работу, не имея ни профессии, ни образования было не так просто. Мама в жизни ни одного дня не училась в школе, умела делать только деревенские дела: пахать, сеять, жать, рожать детей. Хорошо, что в Иванове жила её двоюродная сестра в доме-корабле, у неё уже были кое-какие связи и она составила протекцию маме: помогла ей устроиться уборщицей в прачечную Посадского банно-прачечного комбината. Зарабатывала она по тем деньгам 360 рублей, на нас с братом платили пенсию за погибшего отца 180 рублей, о величине заработка сестёр не знаю. Из этих денег мы платили за квартиру, а на остатки жили, питались, одевались. Конечно, у нас не было отдельной комнаты, жили в одной избе вместе с хозяевами. Мама устроила меня в детский сад на Крутицкой улице, мне только осенью надо было идти в первый класс, так что всё лето я ходил в садик. Мне там очень нравилось, нас неплохо кормили, воспитатели были хорошие, заботливые. Я был мальчик не балованный, смышлёный, воспитателям тоже пришелся по душе. Когда исполнилось 7 лет и надо было идти в школу, они меня уговаривали ещё годик походить в садик. Кстати, меня только раз отвели в садик, а в дальнейшем я ходил туда самостоятельно, хотя надо было переходить оживленную улицу Фридриха Энгельса с трамвайными путями и движущимся транспортом. Правда, движение в то время не было таким интенсивным, как сейчас, личных машин было очень мало, да и служебного и общественного транспорта немного.
Что сразу бросилось в глаза, когда мы приехали в Иваново, это своеобразный выговор. Очень многие вставляли в разговор слово «чай» не в смысле напитка, а просто как вводное слово, слово-паразит. «Ты, чай, на работу идёшь? - Нет, я, чай, сегодня уже отработала.» Это слово в разговорной речи мелькало без конца и у взрослых и у детей. В нашей семье оно не прижилось.
Второе, на что сразу обращаешь внимание - это очень выделяющееся оканье в разговоре. Тех, кто не окал, дразнили стишком:
Кагда я жила в Маскве,
Я стаяла на даске.
Гаварила я на «А»,
Например, Масква.
Вдруг доска моя упала,
Я в Иваново попала.
Говорю теперь на «о»,
Например, Иваново.
Осенью 1948 года я пошёл в первый класс в мужскую начальную школу на улице Арсения. В то время школы ещё были мужские и женские. С одной стороны, вроде, и неплохо, а с другой стороны, как прожить без женского общества? У меня так сложилось в жизни, что я ни одного дня нигде не учился вместе с девушками, всюду меня окружали только парни.
На улице Данилова мы прожили чуть больше года, потом что-то не заладилось с хозяевами. Я заболел корью, меня положили в больницу где-то в районе Рабочего посёлка. Когда я вышел из больницы, меня привезли уже в другой дом на улице Дунаева. От фабрики это было дальше, от моей школы тоже, но в Иванове не было очень больших расстояний. На новом месте жительства был вообще какой-то Шанхай. В доме жила семья хозяина Циплова в составе 4 человек, наша семья 5 человек и ещё человек 12 разных квартирантов. Кто жил в чуланчиках, кто в горнице, кто в избе. Взрослые работали в разные смены, т.к. фабрики работали в три смены, выходные были скользящие, поэтому все вместе никогда не собирались. Вечерами взрослые садились за стол перекинуться в картишки или в домино. Телевизоров тогда не было. Я помню, что часто уроки мне приходилось делать на табуретке, стоя перед ней на коленях, тем не менее мы с братом учились неплохо. Брат учился уже в восьмилетней школе № 26 на Негорелой улице. В этом здании когда-то учился Д.А.Фурманов, о чём сообщает мемориальная доска на фасаде. Конечно, нам с братом ходить было в школы далековато, но по пути, мы всегда ходили вместе. Его одноклассники при необходимости всегда заступались за меня. Когда я закончил начальную школу, то меня вместе с классом перевели также в эту школу в пятый класс, но до этого ещё далеко.
Несмотря на то, что нас, квартирантов, у Ципловых жило много, у нас никогда не было ссор, мы со всеми, можно сказать сроднились, мама и сестры до последних дней поддерживали дружеские отношения, особенно с тётей Шурой Хохловой.
Сообщайте сведения о себе и своих однокашниках, воспитателях: годы и места службы, учебы, повышения квалификации, место рождения, жительства, иные биографические сведения. Мы стремимся собрать все возможные данные о выпускниках, командирах, преподавателях всех трех нахимовских училищ. Просьба присылать все, чем считаете вправе поделиться, все, что, по Вашему мнению, должно найти отражение в нашей коллективной истории.
Верюжский Николай Александрович (ВНА), Горлов Олег Александрович (ОАГ), Максимов Валентин Владимирович (МВВ), КСВ.
198188. Санкт-Петербург, ул. Маршала Говорова, дом 11/3, кв. 70. Карасев Сергей Владимирович, архивариус. karasevserg@yandex.ru
В одно время на 1-м факультете, или спецфаке Севастопольского ВВМИУ, готовящем инженер-механиков на атомные подводные лодки (из-за большого числа курсантов на факультете нас звали «китайцами», в свою очередь ребят со второго факультета (электротехнического) звали «утюгами», а с третьего – дизельного, конечно же, «маслопупами»), служил офицер, которого из-за его больших габаритов и оттопыренных ушей курсанты между собой звали его Акустик Ушастый. Будем и мы дальше его называть в рассказах просто – Акустик.
Акустик знал об этом и всячески старался пресечь все злодеяния в свою сторону, тем самым нарушив правило: не обращай внимания на шутки и дразнилки, и они сами собой отпадут. Как правило, услышав звучание своей клички от курсантов, он сразу же бросался за ними.
Отбили мы у него охоту следующим образом. Акустик спускался по училищному трапу на развод дежурно-вахтенной службы училища. По тому самому знаменитому училищному трапу – от спальных корпусов до учебных, в 283 ступеньки, почти как Потемкинская лестница в Одессе. Обгоняющий его курсант обронил тихо слова: «Акустик! Ушастый!» – и побежал вниз. Акустик и рванул за ним с воплем: «Стойте, товарищ курсант! Я вас узнал!». Курсант бежал быстрее лани (как никак был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике), но очень умно, держа бегущего за ним Акустика на расстоянии вытянутых двух рук.
В итоге догоняющий увидел, как курсант забежал в подъезд казарменного помещения. Акустик вбегает на третий этаж (первые два были закрыты) и спрашивает дневального: «Где и куда?». Дневальный молча показывает на сушилку. Все тот же Акустик, срывая дверь, врывается в сушилку и, конечно же, никого там не обнаруживает. Взор его падает на открытое окно, к которому он подходит, выглядывает и видит распростертое тело курсанта на асфальте внизу в форме № 2 и лужу крови вокруг головы. Хватаясь за сердце, со словами «Убил! Убил!» он, ничего не видя вокруг себя, побрел к начфаку докладывать о происшествии по перечню № 1. Как только он скрылся за поворотом казармы, курсант встал, отряхнулся, выбросил пузырек с красной тушью в кусты и убыл в ротное помещение, где все молодые балбесы смеялись от души. Вот так курсанты и отучили Акустика бегать за ними и обращать внимание на клички (она потом от него все равно отпала). А обрати он внимание, что курсант убегал от него в робе, а в форме № 2, надетой для контрастности с разлитой красной тушью, изображавшей кровь, лежал другой курсант, совершенно по другому сценарию прошло бы это веселенькое мероприятие.
Прикол для акустика
Акустик также первый попался на очередную курсантскую забаву при ежегодном получении вещевого аттестата. Получали мы его на складе, расположенном в здании учебного корпуса, как раз перед верхним плацем.
Как известно, ботинки хромовые получают в картонных коробках. Курсант решает просто: ботинки связывает шнурками – и через плечо, а в коробку – как минимум пару кирпичей и оную – на плац плашмя. От роты обычно остается коробок 30, не меньше. И, как всегда, топающий на развод вахты Акустик, увидев это безобразие, с воплем «Опять спецфак аттестаты получал!», со всего разгона и размаха, почти как Пеле, бьет правой ногой по коробке и тут же в горячке левой по другой коробке.
В итоге – перелом пары пальцев на ногах и лазарет или костыли. Акустик всегда выбирал второе, но попадался не один раз. Профессорско-преподавательский состав училища на такие шутки не попадался – все-таки кандидаты и доценты!
Кто сейчас помнит этот модный портфель из тех времён, такое чудо с ручкой? А тогда его носило население всех стран, в том числе и советский народ.
Очень удобная была вещь – плоский ящик обшитый кожей, дерматином или отделанный черным пластиком. В наше время вытеснили его полиэтиленовые пакеты. А жаль.
Вначале он появился в руках сотрудников наших посольств. Поэтому, скорее всего, этот портфель и получил название – «дипломат». И завезли моду на «дипломаты» работники МИД.
Поскольку поначалу это была очень дефицитная вещь, наш народ - умелец насобачился изготавливать «дипломаты» кустарным способом. Стоила эта халявная продукция намного дешевле, чем импортная, но и вид у неё был довольно-таки неказистый.
Мичман Храмов, привез из Таллинна, тогда еще советского города, импортный шведский «дипломат», настоящий, кожаный, с кодовыми замками.
Эстония уже тогда напоминала заграницу: туристы из братских социалистических республик импортными шмотками отоваривались именно там. Саша Храмов, после автономки, гостил у своей тёти в Таллинне, отпускных денег у него хватило еще на пять бутылок знаменитого ликера «Вана Таллинн» и шесть керамических флаконов не менее знаменитого рижского бальзама. Всё это богатство, по прибытию из отпуска, он вывалил из чемодана на свою койку в каюте атомной подводной лодки.
Его дружок и коллега по специальности – шифровальщик – Петя Немыкин, очарованно осматривал кучу.
- Петя, когда в «шило» добавляешь немного бальзама, получается очень вкусный и благородный напиток, довольный произведённым на сослуживца эффектом, сказал Храмов.
Потом Саша вытащил из коробки этот модный шведский чемоданчик.
- Вот это, да! – ахнул друг Петя. - Настоящий! Я завтра еду во Владивосток, дашь поносить?
Мичман Храмов потускнел. Он никогда и никому ничего не давал ни в долг, ни напрокат.
- Нет, пока не могу, - сказал Немыкину, - сам собираюсь прошвырнуться во Владик.
Не дал он «дипломат» дружку, а уж остальным братьям по оружию отказывал без всякой причины.
Отомстили ему за жадность мерзкие вездесущие корабельные существа – крысы. Сослуживцы только немного помогли ускорить процесс – тщательно смазали на ночь Санин «дипломат» салом.
И пропал храмовский чудо-портфель в безразмерных крысиных желудках. Только ручка и осталась. Твари и её бы слопали, но когда мазали, за ручку «дипломат» держали, и свиным жиром она не пропиталась.
Дорогие друзья-питоны!
Российский Флот и Отечественная культура понесли большую утрату. Великая скорбь вошла в сердца членов Совета ветеранов-нахимовцев г. Москвы и Московской области. Ушла в самое дальнее плавание наша Мама - Маргарита Анатольевна Кочетова.
Здесь подходит, наверно, только одно слово: "осиротели!"
Кажется, совсем недавно мы приглашали нашу Маму в Москву отметить с московскими ветеранами-нахимовцами ее восьмидесятилетие.
Стоя, овациями и цветами встречали мы Маму, которая шла по проходу Клуба бывшего штаба Объединённых вооружённых сил стран-участниц Варшавского договора.
Ее волнение было так велико, что она не могла сдержать слез. Помню, что в конце своего творческого вечера она сказала: "Ребята, нахимовцы, то, что Вы пригласили меня в Москву и так замечательно организовали мой юбилей, на это скажу одно: "Вы прибавили мне еще пять лет жизни!"
Горько сознавать, что эти слова оказались пророческими. Готовя материалы к тому вечеру, я с удивлением прочел, что уже в блокадном Ленинграде она в составе группы художественной самодеятельности активно выступала в госпиталях перед ранеными воинами, сама служила в прожекторной роте на аэродроме, потом в частях связи ВВС ВМФ.
Маргарита Анатольевна всегда с гордостью носила морскую форму, и мы гордились, что у нас такой преподаватель. С ее благословения я начал вести концерты как ведущий - конферансье. На каких только сценах мы не выступали, включая ленинградское и московское телевидение. Работая уже около сорока пяти лет на ниве военно-морской культуры: от нахимовской сцены до отдела культуры МО РФ, я горжусь тем, что в моем звании "Заслуженный работник культуры РФ" есть огромный вклад этого светлого человека - настоящей Нахимовской Музы!.
Ее имя будет жить не только в наших сердцах. Написанные ею более 60 песен о флоте, море, нахимовцах, городе на Неве навсегда останутся в музыкальном арсенале Российского Флота. Их будут петь моряки Великой Морской Державы.
Всеобщий кумир питонов - 2004 год - празднование 60-летия ЛНВМУ
Теперь, когда на своих ежегодных встречах москвичи-нахимовцы по традиции в конце запоют "Марш нахимовцев", то перед нами обязательно в воспоминаниях явится образ нашей дорогой Мамочки с дирижерской палочкой в руках, будет звучать ее голос с хрипотцой, и вновь мы станем мальчишками, носящими с гордостью на своих бескозырках два слова "Нахимовское училище".
Хор нахимовцев исполняет песни М.А.Кочетовой - лучшее, что создано ей на века.
Прощайте Маргарита Анатольевна, прощай дорогая Мама, мы будем любить тебя всегда!.
От имени Совета ветеранов-нахимовцев г. Москвы и Московской области
Ответственный секретарь Совета ветеранов-нахимовцев,
Заместитель председателя РОО "Морское собрание" г. Москвы,
Заслуженный работник культуры РФ
Капитан 1 ранга Михаил Краснов (выпуск ЛНВМУ, 1971г.)
Аркадий Иосфин: Нижайший поклон памяти Маргариты Анатольевны. Никогда не забудем, всегда помним!
Антон Сотнийчук: Соболезную нам всем. Нахимовцы всегда были остры на язык и практически у каждого учителя было какое-то прозвище. А у нее не было, только "мама"..
Дмитрий Вакал: Жизнь конечна, но дела человека живут в людях. Мама нас учила не только петь, она нас готовила к трудностям нашей профессии. И в радости и в горе мы пели и поем так, как нас научила Мама. Тысячи голосов флота - это ее голос. В нас всегда будет звучать ее песня, песня жизни.
Светлая память о Маргарите Анатольевне, Маме всех питонов!.
Павел Русанов: Очень грустное сообщение! Уходят из жизни наши воспитатели, люди, которые стали для всех нас такими родными!
Вот и Мамы не стало... Но в сердцах наших она осталась, помнить её мы будем, пока бьются наши сердца! Пусть земля ей будет пухом! Покой вечный подай ей, Господи, и свет вечный ей да сияет. Да упокоится с миром!
Сергей Ерасов: ... когда поздно вечером пришла эта скорбная весть, рыдал, как пацан. Сегодня - ни до чего. С уходом МАМЫ, ушла в историю еще одна прекрасная страница нашей Большой Питонской энциклопедии. Уверен, все те, кто МАМУ знал близко, до конца дней своих будут хранить память об этом человеке, величайшем музыканте и педагоге. Каким чудом была та незабываемая встреча на ее 80-летии, этот её ПОСЛЕДНИЙ КОНЦЕРТ был великим концертом. Скорбь, просто, переполняет сердце. МАМА, ВЕЧНАЯ ТЕБЕ ПАМЯТЬ, ПУСТЬ ЗЕМЛЯ ТЕБЕ БУДЕТ ПУХОМ.
Александр Калиниченко: Одесса скорбит вместе со всеми, кто разделяет горечь утраты такого светлого ЧЕЛОВЕКА, как Кочетова Маргарита Анатольевна. В 1969-1971 годах с ее легкой руки функционировал ВИА ГАРДЕМАРИНЫ, где пел, кроме меня, и Валерий Пекарев. Пусть земля ей будет пухом и я не ошибусь, если скажу что это боль не только России, а всех стран в которых живут "питоны" ЛНВМУ.
Наши искренние соболезнования родным и близким Маргариты Анатольевны. Скорбим, помним. Питоны, преподаватели, командиры.
Боевые возможности ВМФ: 
